«Из школьных программ Фадеева убрали, – сказано в книге Авченко. – Под „Молодой гвардией“ теперь понимается прокремлёвское молодёжное движение. Профсоюзной библиотеки им. Фадеева, в которую я ходил студентом, во Владивостоке больше нет – вместо неё в здание вселился Сбербанк. Фонды попросту сожгли на Горностаевской свалке».
Одну из ключевых ролей в ликвидации фадеевской библиотеки, не без мстительности отмечает Авченко, сыграл местный чиновник, на тот момент – глава профсоюзов, позже выросший до депутата Госдумы от правящей партии.
Разор в российской культуре и слом всех советских иерархий случился вовсе не по причине активной «подрывной деятельности», простите, Акунина или любого из их внушительных рядов – полноте. То, что мы имеем и не имеем сегодня, – наши нынешние патентованные «госпатриоты» и устроили. Им, признаемся, тоже «Разгром» не нужен – потому что в иных обстоятельствах эта книга может быть направлена против них. Да и нет никакого «Разгрома» в их понятийной системе. Акунина большинство из них до недавнего времени почитывали, а Фадеева – забыли давно.
Ситуация вокруг образа Фадеева, его книг, его наследия, его музея, улиц его имени, заветов его – своеобразная отмычка в наши дни, чтоб понять, кто есть кто.
Что до самой книжки, то стоит отметить ключевую идею Авченко – взгляд на судьбу Фадеева как человека с Дальнего Востока. Ещё ребёнком родители перевезли его в Приморье, там случилась первая его война, первая любовь, там он возрос – и туда мечтал вернуться всю свою жизнь. Дальний Восток как рай – светился и зазывал.
Авченко сам из Владивостока, он знает и любит свой край, и некоторый перекос именно в местную тематику в книге имеется. Но хуже её не делает, и даже напротив.
Заодно читатель узнаёт, что именно всё-таки представляла собой японская интервенция и за кого воевали лидеры Белого движения. И против кого воевал юный Фадеев – будущий писатель, будущий сталинский любимец, будущий самоубийца.
Про Фадеева в иные времена обязательно кино снимут.
А про тех, кто в наши дни снисходительно издевался над ним, – не снимут никогда.
Дяде Толе повезло
Иногда я как-то даже завидую дяде Толе.
Откуда я набрался смелости называть Анатолия Борисовича Мариенгофа «дядей Толей»?
Кажется, это пошло со дня встречи с артистом Михаилом Козаковым – у него была концертная программа на стихи Бродского, я подошёл после выступления и спросил, отчего он не читает Мариенгофа, – ведь Козаков его знал, ценил.
«Дядю Толю? – переспросил он очень довольно; было заметно, что о Мариенгофе его спрашивают впервые; и, сделав артистическую „задумчивую“ паузу, пояснил: – Есть такие поэты, которых любишь, но выступать с их стихами не будешь. Дядю Толю очень люблю. Но читать его… Сложно, наверное».
С тех пор я тоже иногда себе позволяю: дядя Толя.
Надеюсь, Мариенгоф не сердится.
Он, по моим ощущениям, был добрый и покладистый дядька. С острым умом, жизнелюбивый, честный в дружбе.
Несколько лет, примерно с 1921-го по 1928-й, Мариенгоф был огромен: как поэт, как друг Есенина, – более того: как лучший друг Есенина, как автор экспериментальной драмы «Заговор дураков», как автор одного великого романа («Циники») и как автор оригинальнейших воспоминаний («Роман без вранья»).
Потом он как-то расхотел быть первым – не спорю, может, время не способствовало. Но ещё дважды по-молодому ретиво вдруг взбирался на прежнюю высоту: выдав перед самой войной бесподобную, полную сил, государственническую драматическую поэму «Шут Балакирев», а после войны – канонические мемуары «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги». Одно название чего стоит!
Интерес к Мариенгофу в наши дни – постоянный, стойкий, но не массовый.
Между тем, ценители в курсе, что Мариенгоф уникален – другого такого у нас нет. Оскар Уайльд, Д’Аннунцио – родственные ему персонажи. Он мог бы служить Отечеству в качестве одного из самых поразительных эксцентричных брендов – в том ряду, где Маяковский и Марк Шагал, например. У Мариенгофа всё для этого есть. Он очень стильный. Он сам по себе – стиль.
Непонятно только, откуда что взялось. Родившийся в Нижнем Новгороде, проведший в Пензе юность – и при этом мирового уровня денди, эстет, новатор. У нас тут не Рим, не Париж – а Лыкова Дамба и пензенские закоулки. Однако взял и появился.
Именно Мариенгоф научил Есенина не только нескольким модернистским поэтическим приёмам, но и умению одеваться. Тем самым подготовив его за пару лет к вояжу за океан с Айседорой Дункан. В итоге на зарубежных, европейских и американских фото константиновский Серёжа, только за год до встречи с Мариенгофом снявший с себя поддёвку, выглядит лучше любого европейца. Дядя Толя руку приложил, точно говорю.
Мариенгоф не просто был на равных с Есениным, Мейерхольдом и Маяковским, а потом с Шостаковичем и с Германом-самым-старшим – он позволял себе на Пастернака смотреть свысока, и, право слово, в определённый период имел к тому некоторые основания.
Наверное, потом, годы спустя, Мариенгоф перебирал свои книжечки, выходившие одна за другой в двадцатые, или программки спектаклей по его пьесам, шедшим в десятках театров, или афиши многочисленных фильмов по его сценариям, – и гадал: а куда всё это делось?..
И правда: куда всё это делось? То судьба кометой несётся, то висит на бельевой верёвке застиранной тряпкой.
Но я, говорю, дяде Толе завидую.
Например, потому, что у него есть такой исследователь, как Олег Демидов.
Демидов – главный по делу Мариенгофа.
Снисходительный к человеческим слабостям и вместе с тем умеющий разглядеть, оценить души прекрасные порывы, – вот такой Демидов.