В числе прочего, весьма остроумно, но ненавязчиво Шаргунов раскрыл тему взаимоотношений одессита Катаева и украинского национализма.
Валентин Петрович, думаю, оценил бы шаргуновский труд.
Создав эту дельную книгу, автор на какое-то время словно бы стал носителем катаевского теплопожатия.
Это дорогого стоит – оказаться наследником большого русского писателя, белого офицера, красноармейца, мастера, эксцентрика, патриота, редактора.
Другое дело, что случившаяся спустя несколько лет после написания этой книги война с Украиной застала готовившегося к судьбоносным событиям целую жизнь Шаргунова врасплох.
На время войны он исчез, затаился, смолк.
И так грамотно выстроенная Шаргуновым личностная стратегия – с оглядкой на великолепного Катаева – обратилась во прах.
Оказывается, персонажи, выбранные в качестве образцов, могут быть не только благодарны, но и мстительны.
В данном случае стало понятно ещё и вот что: применять понятие «конформист» по отношению к Валентину Петровичу нелепо не только в силу той весомой аргументации, что приводит в своей книге Шаргунов.
Нелепо ещё и потому, что мы знаем теперь, как на самом деле выглядят конформисты.
Скол лица, вроде, волчий – и у героя, и у автора. А породы – разные.
Фадеев: перезагрузка
Кажется, это всё настолько неактуально, настолько быльём поросло, что даже речь заводить не стоит. Фадеев какой-то, кто это? Это как Федин, только застрелился. Красивый был, на актёра похож. Что-то там писал про войну, вроде бы.
Человек очень часто существо легкомысленное, внушаемое. Нашему современнику объяснили, что Фадеев – позавчерашний день, а если про современность – это, скажем, к Сорокину.
И человек поверил.
Но, скажем, лично мне «Разгром» кажется на редкость современной книжкой, я внутри неё – живу, и хорошо себя чувствую, потому что там точно есть жизнь. А какой-нибудь «День опричника» – напротив, кажется мне книгой старообразной, выдуманной, неживой, и только заворожённые юноши могут убедить себя в её, пусть даже и сатирической, правдоподобности.
Василий Авченко, автор биографии Фадеева, спокойно констатирует: «„Разгром“ дописывался в 2010 году приморскими партизанами, „Молодая гвардия“ – Луганской народной республикой в 2014-м и позже».
«Казалось, – продолжает Авченко, – партизаны и молодогвардейцы – „тогда“ и „там“; оказалось – сейчас и здесь. От прошлого к будущему ходит гулкое эхо, доказывая: всё на самом деле происходит сейчас, минувшее едино с ещё не случившимся. Все они – рядом: молодогвардейцы и ополченцы Новороссии. Жизнь подражает литературе, не только фиксирующей, но и программирующей реальность».
Неприятие современным литературным истеблишментом Фадеева – в том числе, как человека определённого типа, выбирающего служение идее и государству, – не столько эстетическое, сколько физиологическое.
Людмила Улицкая[9] прозрачно намекает на Фадеева в рассказе «Писательская дочь»: «Он был палаческой породы, которой развелось от советской власти множество, коммунист и алкоголик, похоже, что с остатком совести, и покончил с собой через некоторый критический срок после смерти Сталина».
«Развелось от советской власти». А вы от кого развелись? «Покончил с собой через некоторый критический срок…» – что за «критический срок», о чём речь вообще?
Акунин[10] вторит про Фадеева: «Политическая ангажированность завела в жизненный и творческий тупик». Бориса Акунина ничего в тупик не заведёт, он свободный человек, может себе позволить быть снисходительным к мёртвым.
Акунин (берём этого писателя только в качестве примера) и Фадеев – это не просто два разных писателя, это мир и антимир, вещество и антивещество, их профессии должны по-разному называться.
Василий Авченко спокойно чеканит о Фадееве: «Жизнь его – великолепный сюжет с войной в юности, взлётом в зрелости и самоубийством в конце. За свои неполные пятьдесят пять он прожил несколько эпох – настолько спрессованным было время. Фадеев – герой в двух смыслах сразу: боец, партизан, комиссар – и готовый литературный персонаж героико-романтического, антиобывательского типа. Прошедший огонь, воду (политый собственной кровью кронштадтский лёд) и медные трубы».
В каком-то смысле, Фадеев – квинтэссенция того, что особенно отвратительно литературным распорядителям новой эпохи; и его самоубийство – лишний козырь в их рукавах. «А! Значит, он всё делал неправильно, раз так завершил свой путь».
Между тем, Анна Андреевна Ахматова (мы все помним, сколько пришлось ей претерпеть от советской власти), узнав о самоубийстве Фадеева, сказала: «Я его не имею права судить».
Она – не имела, а эти, нынешние, – право имеют. Не смешно ли?
Пастернак сказал о Фадееве: тем выстрелом «он сам себя реабилитировал».
У современников, как мы видим, хватало масштаба и такта для осознания некоторых вещей.
Впрочем, образ Фадеева разрушен, конечно же, не нынешними литераторами, а самим блудливым временем, которое несколько десятилетий назад отменило (как тогда мнилось, навсегда) романтическую партизанщину и прочую «молодогвардейщину».
[9] Людмила Улицкая включена министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов.
[10] Упоминаемый Борис Акунин включён министерством юстиции РФ в реестр иностранных агентов, включён Росфинмониторингом в перечень террористов и экстремистов.