Сначала из снеговой мглы вынырнули башни — чёрные, высокие, узкие, будто выросшие прямо из горного хребта. Потом стены, уходящие по скале в обе стороны. Потом ворота, настолько огромные, что даже наша карета под ними показалась игрушкой. Над воротами висел знак Вейров: башня, полумесяц и три луча. Но в камне он выглядел иначе. Живее. Острее.
Крепость не была красивой.
Она была величественной.
Такой, перед которой не хочется восхищаться. Хочется проверить, есть ли путь назад.
Его не было.
Когда ворота открылись, звук прокатился по горам, как далёкий гром. Карета въехала во внутренний двор, и я увидела людей. Много людей. Слуги, воины, несколько женщин в тёмных платьях, мужчины в меховых плащах, мальчишка-конюх, который тут же получил подзатыльник от старшего за то, что слишком откровенно разглядывал невесту князя.
Все смотрели.
Конечно.
Я сжала пальцы.
— Помните, — прошептала Марта. — Говорите меньше.
— У меня ощущение, что этот совет уже опоздал.
Карета остановилась.
Дверцу открыли.
На этот раз руку мне подал не сопровождающий Эйрдана, а Ровен. Я приняла помощь, вышла и сразу почувствовала: двор замер.
Не из-за меня.
Из-за того, кто стоял на верхних ступенях у входа в крепость.
Князь Дарен Вейр.
Я поняла это до того, как кто-то произнёс его имя.
Высокий, широкоплечий, в чёрном камзоле без лишних украшений, с тёмным плащом, подбитым серебристым мехом. Волосы — почти чёрные, коротко перехвачены на затылке. Лицо — резкое, красивое не мягкой красотой южных портретов, а той, что заставляет смотреть осторожно. Скулы, прямой нос, губы, которые будто давно забыли, как улыбаются без причины.
И глаза.
Не ледяные, как говорила Виола в чужой памяти.
Серые.
Глубокие.
Такие, в которых холод был не отсутствием чувства, а его охраной.
Он смотрел на меня.
Не на платье. Не на кольцо. Не на конверт в руках Ровена.
На меня.
И я вдруг поняла: все мои заготовленные фразы, вся едкая храбрость, все попытки держаться за юмор как за край стола — всё это может рассыпаться от одного его взгляда.
Дарен спустился на несколько ступеней.
Во дворе никто не говорил.