Я замерла.
Мерден тоже.
Дарен сделал шаг ко мне. Круг больше не поднял преграду. Свет у моих ног просто дрогнул и разошёлся, пропуская его к краю.
Он не вошёл внутрь.
Остановился за линией.
— Я не заслужил Лиану как награду, — сказал он. — И не получал её по договору. Ни по дороге, ни по залу корней, ни по праву Вейра. Я люблю её.
Слова упали в зал.
Не громко.
Но так, будто после них уже нельзя было вернуться к прежнему порядку.
У меня внутри что-то оборвалось и одновременно стало на место.
Дарен продолжил, глядя уже не на Мердена, а на Совет:
— Но я не буду удерживать её ни браком, ни долгом, ни страхом перед югом, ни моей печатью. Если она уйдёт из Вейрхольма, это будет её право. Если останется, это будет её выбор. Я не позволю ни Совету, ни роду Эйрдан, ни дому Равен, ни самому Вейрхольму назвать женщину моей собственностью.
Мерден побледнел.
Не от страха.
От понимания, что последний смысл ловушки рухнул.
Если Дарен готов отпустить меня, его любовь больше нельзя использовать как цепь. Если он признаёт мою свободу перед Советом, нельзя сказать, что печать подчинила его волю. Если он говорит «люблю» и «не удержу» в одной фразе, Мердену нечем доказать чудовище.
Потому что чудовища не отпускают.
Я смотрела на Дарена и не могла говорить.
Вот теперь не могла.
Так странно: перед заговорщиками, печатями, кругами, угрозами, чужими документами слова находились. А перед мужчиной, который только что признался в любви так, будто разрубил собственную власть пополам, — нет.
Дарен посмотрел на меня.
Впервые за весь вечер в его глазах был не приказ, не тревога, не защита.
Вопрос.
— Лиана, — сказал он тихо. — Выйдете из круга?
Не «ко мне».
Не «немедленно».
Не «я забираю вас».
Выйдете?
Я посмотрела вниз.
Серебряные линии больше не держали. Круг сделал своё дело. Сказал, что услышал. Оставалось только шагнуть.