Будто ей обещали другую картину: проклятый князь сорвётся, самозванка испугается, Совет закричит, а она будет стоять в центре как настоящая невеста, которую спасают от чужой дерзости. А вместо этого Дарен сдержался из-за меня. Не ради власти. Не ради Совета.
Ради моего слова.
Виола это увидела.
И ей стало страшнее.
— Виола, — сказала я.
Она вскинула подбородок.
— Не смей говорить со мной так, будто мы равны.
Вот теперь в зале снова зашептались.
Я не обиделась.
Точнее, обиделась та часть меня, которая помнила чужую шкатулку, чужие письма, чужие шпильки в волосах Виолы. Но я удержала её. Потому что прежняя Виола могла сказать такое от высокомерия.
Эта сказала, чтобы вернуть себе знакомую роль.
Если она госпожа, я тень.
Если я тень, всё понятно.
А если мы обе женщины, которых подвели к чужой пропасти, тогда ей придётся признать слишком многое.
— Мы не равны, — сказала я спокойно. — Вы родились леди Эйрдан. Я была вашей компаньонкой. Вы привыкли приказывать, я привыкла молчать. Вы были предназначены князю по договору, меня посадили в карету вместо вас. Всё это правда.
Она растерялась.
Видимо, ожидала, что я начну спорить.
— Но ещё правда, — продолжила я, — что вас не было в той карете не потому, что я решила стать вами. И вы сейчас стоите здесь не потому, что свободны.
Лиар сказал:
— Довольно.
— Нет, — произнесла Астара Норрен. — Пусть говорит.
Виола медленно перевела взгляд на неё.
Астара смотрела не жестоко. Строго. Как на человека, у которого ещё есть шанс сказать правду до того, как за него снова всё решат.
— Леди Виола, — сказала я, — кто был с вами в Сером Доле?
Она побледнела.
— Я не была…
— Не торопитесь. Если вы скажете неправду в зале Совета после того, как Вейрхольм признал меня памятью, я не знаю, кто ответит первым: печать Дарена или мой знак. И, честно говоря, проверять не хочется.
Это было почти блефом.
Почти.
Серебряная ветвь на моём запястье вдруг вспыхнула.