— Значит, вы всё-таки нашли её, — сказал он.
Елизавета медленно подняла голову.
— И вы всё-таки знали, где искать.
— Догадывался.
— Не лгите. Для человека, который догадывался, вы слишком мало удивлены.
Астахов устало опёрся ладонью о стол.
— Удивляться я перестал в тот день, когда понял, что покойная княгиня ведёт счёт не дням до нового завещания, а смертям в собственной семье.
— И всё равно молчали?
— Я пытался сперва убедить её оставить это. Потом — убедить ваших… — он осёкся, — убедить Лизу Воронцову перестать торговать сведениями. Потом понял, что уже поздно.
— Поздно для чего?
— Для полумер.
Его лицо в утреннем свете выглядело старше и хуже, чем прежде. Не потому, что он вдруг стал чудовищем. Потому, что чудовищно долго жил рядом с этой гнилью и научился считать молчание чем-то вроде осторожности.
— Кто организовал это? — спросила Елизавета. — Не общими словами. Не «дом», не «люди света». Конкретно.
Астахов долго молчал.
— Сначала это был не один человек, — сказал он наконец. — Всегда так. Сначала — случайное удобство, страх скандала, желание спасти линию наследования, прикрыть незаконного ребёнка, удалить лишнюю жену, не дать всплыть чьей-то слабости. Потом появляется тот, кто понимает, что на такой системе можно не просто наживаться — ею можно управлять.
— Кто?
— Мария Игнатьевна.
Слово прозвучало не громко. Но ударило сильнее крика.
Елизавета не шевельнулась.
— Объясните.
— Её брак был несчастлив. Денег собственных — мало. Ума — с избытком. Обид — тоже. Она знала старые истории дома с юности. Видела, как один ребёнок исчезает из бумаги, а другой возникает в нужный год. Видела, как мужчины решают всё через клуб, охоту и доверенных врачей, а женщины потом только носят траур. Со временем она поняла, что может быть не пешкой, а распорядительницей.
— И стала?
— Да. Не сразу. Но достаточно давно.
Он говорил так, будто каждое новое признание отнимает у него что-то телесное. Елизавета не сочувствовала. Пока ещё нет.
— Каким образом?
— Через связи. Через врачей, которым она покровительствовала. Через людей в Литейном клубе. Через старые родственные линии, где нужно было подтолкнуть одно наследование и обрубить другое. А позже — через аптеку Воронцовых, когда Павел Степанович уже был болен, а Лиза стала видеть больше, чем следовало.
— Павел Степанович участвовал?
Астахов закрыл глаза на секунду.
— В старых записях — возможно, невольно. Он вёл некоторые составы как особые частные средства, не всегда задавая лишние вопросы тем, кто платил. Но он не был архитектором. Скорее человеком, которого использовали, пока он не начал догадываться. После его смерти книга перешла к Лизе.
— И Лиза поняла, что у неё в руках?