Она не оттолкнула.
Он поцеловал её. Медленно, почти нежно. Без напора, без грубости. Просто прижался губами к её губам и замер.
Ари не дышала.
Потом он отстранился.
— Теперь спокойной ночи, — сказал он.
И ушёл.
Ари осталась стоять посреди библиотеки, прижимая пальцы к губам.
«Он меня поцеловал. И я не оттолкнула. Я хотела, чтобы он продолжал».
Она закрыла лицо руками.
Глава 3. Демид. POV. 404. Не найден
Он не мог уснуть.
После того как она выбежала из библиотеки — после того как он поцеловал её, а она не оттолкнула, — Демид вернулся в свою комнату. Рухнул на кровать, раскинув руки. Уставился в потолок.
Потолок был белым. Дорогим. С лепниной, которую отец заказал при ремонте. Демид ненавидел этот потолок. Как и всю эту комнату. Как и всю эту академию. Как и всю свою жизнь.
Но сегодня он ненавидел себя больше всего.
Его губы всё ещё помнили её вкус. Ромашка. Дешёвый шампунь. И что-то ещё — своё, Громовское, от чего кружилась голова. Он провёл пальцами по губам и усмехнулся. Наследник империи, король Астреи — а ведёт себя как школьник после первого поцелуя.
— Ты заболел, Ветров, — сказал он себе в пустоту.
Потолок не ответил. Только часы тикали где-то в темноте.
Демид перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Пахло ромашкой. Её запах. Он въелся в одежду, в волосы, в кожу. Он зарычал в подушку — глухо, зло, от бессилия.
«Почему она не оттолкнула? Почему смотрела так? Почему её губы дрожали?»
Он же сам сказал: «Если ты против — оттолкни». Она не оттолкнула. Замерла. Как кролик перед удавом. Её глаза расширились, зрачки стали огромными, и она смотрела на него так, будто он был единственным в комнате. А потом он ушёл. Сделал шаг назад, хотя всё внутри кричало: «Возьми её, прижми к стене, не отпускай, сорви с неё эту дурацкую блузку, которая трещит по швам, упрись бёдрами в её бёдра, почувствуй, как она дрожит».
— Спокойной ночи, Громова, — прошептал он в подушку.
Подушка молчала.
--
Он встал. Прошёлся по комнате. Два шага туда, два — обратно. Голые ступни по холодному паркету. Комната была огромной — кровать, шкаф, мини-бар, собственный выход на балкон. Всё дорого, всё с иголочки, всё куплено. И всё чужое.
Отец выбрал эту комнату, когда Демид поступил. «Сын, тебе нужно достойное жильё. Не как этим… грантникам». Он помнил эту фразу. И презрение в голосе. И то, как отец смотрел на общежитие для грантников — как на помойку.
«А теперь я целуюсь с "этой грантницей". Что бы ты сказал, папа?»
Демид усмехнулся. Горько. Он знал, что бы сказал отец. «Ты позоришь фамилию. Ты позоришь меня. Ты позоришь мать, которая умерла, чтобы ты…» — он не договорил. Не хотел вспоминать мать.
Но память не спрашивала.
--
Ему было четырнадцать, когда мать умерла. Она выпила таблетки, не проснулась. Отец тогда был в командировке, Демид нашёл её сам. Вернулся из школы, открыл дверь в спальню. Она лежала на кровати, красивая, даже в смерти. В белом халате, с распущенными чёрными волосами. Как будто спала.