Оно вырезает что-то пустое внутри меня.
Ложь висит между нами, как третий человек.
Не для меня.
Ради её безопасности.
Просто еще одна маска.
На лице фармацевта мелькает недоверие — неужели кто-то захочет быть с таким, как я? — прежде чем она успевает его скрыть. Она всё равно кивает, профессиональная маска возвращается на место, пока она вводит данные в компьютер. «Хорошо. Конечно», — хрипло говорит она.
Скептицизм исходит от неё волнами. Пусть думает, что хочет. Неважно. Важно только получить этот укол.
Она поворачивается, чтобы идти к полкам с лекарствами. Сначала вытирает руку о халат. Она не хочет прикасаться к тому, чего касался я. Даже к моему удостоверению.
Жест не проходит мимо меня.
Еще одно маленькое унижение в общую коллекцию.
Я забираю карточку со стойки прежде, чем она успеет вспомнить, что её нужно отсканировать. Значит, не сможет потом всем показать.
Меньше всего мне нужна утечка.
Хотя, какая разница.
Я всё равно ухожу.
Это просто еще одно напоминание о том, почему.
Когда она возвращается, в руках у неё небольшая коробочка и брошюра.
— Это автоинъектор, как ЭпиПен, — объясняет она, не в силах встретиться со мной взглядом. Её плечи дрожат. Жаль, что я её напугал. — Здесь два укола. Сделайте их ей ровно через три дня в верхнюю часть бедра. Требуются обе дозы, чтобы подавитель сработал правильно. О, и пусть она ляжет, прежде чем вы сделаете укол, на случай, если у неё закружится голова.
Я киваю, забирая коробку. Неопределенно показываю жестами «спасибо» и «извините».
Она непонимающе хмурится. Не знает, что это значит. Не стоило думать, что узнает. Я слишком напряжен и соображаю неясно.
— Знаете, — продолжает она, и её голос приобретает покровительственный тон. — Подавители не идеальны для длительного использования. Омеги действительно должны переносить течки естественным путем. Вы не должны позволять ей принимать эти препараты. Сцепка для них полезнее. Если она отказывается...
Низкий рык зарождается в моей груди, заставляя её вздрогнуть. Обрывая её.
Хорошо.
На этот раз мне не жаль, что я её напугал. Дело не в намеке на то, что меня никто не захочет. Это-то правда. Дело в намеке на то, что омеги — это не люди с правом выбора. Что я не должен «позволять» омеге делать то, что она хочет. Что я должен принуждать её.
Я молча смотрю на неё, и она ежится, внезапно осознав, что сказала что-то не то. Должно быть, видит раздражение в той малости моего лица, что сейчас открыта, хотя мне удается сдерживать рык. Уцелевшие дикие инстинкты требуют, чтобы это переросло в полноценный оскал.
— Я просто имею в виду... с медицинской точки зрения...
Я игнорирую её, снова печатая в телефоне.
Еще лекарство от тошноты.
Она моргает, сбитая с толку резкой сменой темы.
— О. Конечно.
Остаток сделки проходит в напряженном молчании. Она вручает еще одну коробку с таблетками, объясняет дозировку, не поднимая глаз.