— Да?
— Вы давно в угро?
— Недавно, — сказал я.
— Это заметно, — сказала она.
Я не понял, что она имела в виду — хорошее или плохое. Кажется, она и не собиралась объяснять. Вышла.
Горелов смотрел на меня.
— Три дня, — сказал он.
— Я слышал.
— Что у нас есть на три дня?
— Петрович, — сказал я. — Ты говорил, что найдёшь адрес.
— Нашёл вчера вечером. — Он достал из ящика листок. — Деревня Малые Выселки, двадцать километров от города. Едем сегодня?
— Едем.
Деревня оказалась небольшой — дворов тридцать, не больше. Асфальт кончился за пять километров до неё, дальше грунтовка, «уазик» трясло. Горелов вёл молча, курил в окно.
Дом Петровича был крайним — старый, деревянный, с огородом. У ворот стояла бочка с водой, рядом — лопата. Мы вышли, Горелов постучал в калитку.
Ждали минуты три.
Петрович открыл сам — невысокий мужик лет шестидесяти пяти, в ватнике и резиновых сапогах. Лицо красноватое, обветренное. Смотрел на нас и на форму молча.
— Чего надо? — спросил он наконец.
— Поговорить, — сказал Горелов. — Петров Иван Николаевич?
— Ну.
— Горелов, угро. Это Воронов. Можно войти?
Петрович смотрел. Потом посторонился молча.
Дом был тёплым и тесным. Пахло деревом и печным дымом. В углу — иконы, под ними лампадка. Стол, лавка, кровать за занавеской. На столе — початая бутылка молока и кусок хлеба.
— Садитесь, — сказал он, не глядя на нас.
Мы сели. Он остался стоять у печки, скрестил руки.
— Савченко умер, — сказал я.
— Слышал.
— Мы считаем, что это не инфаркт.
Петрович смотрел на меня. Долго, без выражения. Потом сел на лавку, взял кружку, отпил.
— Я на пенсии, — сказал он.
— Знаю.