— Мне тоже страшно бывает, — сказал я.
— Я знаю.
— Откуда?
— Вижу. — Просто, как всегда. — Но ты не останавливаешься из-за этого.
— Стараюсь не останавливаться.
— Это и есть главное, — сказала она. — Не то, что страшно. А то, что идёшь несмотря.
Мы помолчали ещё. Чай кончался. Варенье — почти.
Потом я встал.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спасибо.
— За что?
Я думал секунду — за что именно, если выбрать одно.
— За варенье, — сказал я.
Она посмотрела на меня. Поняла, что это не только про варенье.
— На здоровье, Алёша.
Я пошёл к двери.
— Алёша, — сказала она.
Я обернулся.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Нина Васильевна.
Я вышел в коридор. Постоял секунду в темноте — выключатель был у её двери, и я не стал включать свет сразу. Просто постоял.
Потом прошёл к себе.
В комнате лёг на кушетку.
Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Своя трещина.
Думал о вырезке. О Зимине.
Думал о том, что завтра будет обычный день. Горелов, Нечаев, дела, протоколы. Советский город, советская зима, советская работа. Всё это стало своим — не чужим, не декорацией. Просто жизнью.
Думал о Маше. Тихо, как всегда. Горе за окном — оно есть, оно там.
Думал о Гришином «маленькое дело — это тоже дело». О Горелове, который сказал «ладно» и принял. О Нечаеве, который кивнул на планёрке. О Ляхове с прямой спиной. О Петровиче с пустой авоськой.
О конверте в тетради.