Угроза или контроль — я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» — контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.
Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи — и в советской системе они могли существовать параллельно.
Я вошёл в подъезд.
На кухне пахло супом.
Нина Васильевна уже встала — после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.
— Как?
— Нормально. — Она помешивала суп. — Сегодня вышла в магазин.
— Далеко?
— До угла. Хватило. — Обернулась. — У тебя опять лицо рабочее.
— Какое у меня лицо?
— Когда думаешь о работе — вот такое. — Она не показала какое, просто сказала. — Садись, поешь.
Я сел. Она налила суп — гороховый, густой. Хлеб. Чай.
Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает — как бы вы себя чувствовали?
Она подумала.
— Зависит от того, кто наблюдает.
— Как это?
— Ну, — она взяла кружку, — если наблюдает человек, который желает плохого — это одно. А если — тот, кому важно, что с тобой — это другое.
— Оба варианта неприятны.
— Неприятны, — согласилась она. — Но по-разному. — Пауза. — Когда Гриша работал — за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил — лучше знать, что следят, чем не знать.
— Почему?
— Потому что если знаешь — ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.
Я думал об этом.
— Не один — это хорошо?
— Не один — это всегда хорошо, — сказала она просто.
Мы помолчали. Суп остывал — я не торопился.
— Нина Васильевна, — сказал я. — Завтра может быть трудный день.
Она посмотрела на меня.