И оба начинаем смеяться.
Хоть и ситуация не очень смешная, но сейчас стало хоть немного… спокойнее что ли.
— Мы облажались, — говорю. — Арс. Она подписалась на красивых парней — как миллион людей. А мы устроили из этого…
— А если она правда подстроила библиотеку?
— Она жила в другом конце города. У нее была пара по философии, зачет через три дня, нужна была именно та книга… Как его там? Философия? Я проверил расписание.
— Ты проверил расписание?
— Три недели не спал. Надо было чем-то занять мозг.
Смотрит на меня. Потом усмехается.
— Значит, ты тоже сталкер…
— Выходит.
— Мы тут все сталкеры.
Откидывается. Трет лицо ладонями. Выдыхает — долго, тяжело, будто три недели не дышал.
— Черт. Мы же ее бросили, Артем. Просто замолчали. Оставили ее одну…
— У нее кажется, еще и мать не подарок, кстати.
— Точно. Два мудака, которые вместо того, чтобы позвонить и спросить, все обсудить… устроили молчаливую блокаду. Как обиженные тупые дети.
— Я пытался отстраниться от нее… — и от воспоминания стыдно физически. — Она стояла на ветру, без шапки, с красными глазами… Просила пять минут, чтобы все мне объяснить…
— А я прошел мимо нее в коридоре, — говорит Арс. — В трех метрах. Она стояла у стены, маленькая, ждала. А я — мимо. Как будто ее нет.
— Она написала, что ей стыдно, — тихо. — А стыдно должно быть нам. Ей — за дурацкий фейк. Нам — за три недели молчания. И наше — хуже.
— Определенно хуже, — Арс вздыхает. — Она просто интересовалась нами, а мы… А мы сломали человека.
Слово «сломали» слышится так жестко и неприятно, что меня передергивает.
— Лиза говорит — ей совсем плохо. Не ест. Не разговаривает. На парах словно тень от нее, а не она сама. И мама забрала телефон. Домашний арест. Поэтому писала с Лизиного номера…
Арс выпрямляется.
— В смысле, реально забрала телефон?
— Мама увидела, как Ника подошла ко мне на парковке, после этого как раз Ника и в сети не была.
Его лицо меняется. Напрягается челюсть, белеют костяшки.
— Она под домашним арестом. Из-за нас.
— Из-за мамы. Там мать какая-то странная… Но да, отчасти из-за нас. Потому что мы молчали три недели, и ей не оставалось ничего, кроме как бежать за мной к парковке и…
Арс встает. Ходит по комнате — из угла в угол, шаги резкие. Останавливается у окна.
— Она сейчас одна. Без телефона. Без нас. С мамашей, которая контролирует. И думает, что все кончено. А мы сидим тут, пьем ром и рефлексируем…
Поворачивается.