— Твои времена кончились.
— Нет, Артём. Мои времена как раз начинаются там, где ты впервые сталкиваешься с тем, что правды недостаточно.
Он говорил спокойно. Не потому что был смелый. Потому что уже тысячу раз это говорил себе и другим.
— Ты держал моих родителей под землёй.
— Я держал первый контур живым.
— На людях.
— Да.
— И считаешь это нормальным?
Он посмотрел на меня без малейшей истерики.
— Нет. Я считаю это рабочим.
В комнате стало холоднее не от кондиционера. От этих слов.
Даже Гера за спиной перестал шевелиться.
— Рабочим, — повторил я.
— Да. Потому что после тех, кто строил это всё до меня, мне досталась не чистая система и не здоровый город. Мне досталась груда старых контуров, полудохлые купола, Искажения за рубежами и население, которое хочет одного — чтобы оно не треснуло при их жизни. Я сделал так, чтобы не треснуло.
— Ты сделал так, чтобы люди стали расходом.
— Люди и есть расход, если ты держишь город, а не семью за кухонным столом.
Вот тут Борисыч не выдержал.
— Ты сам-то слышишь, что несёшь?
Романов даже на него не посмотрел.
— Слышу лучше, чем вам хотелось бы. Вы все сейчас очень любите говорить о цене, пока платят другие. Но как только у тебя под пальцами оказываются не четыре родных человека, а четыре миллиона линий, клапанов, контуров и стен — ты начинаешь считать иначе.
— Поэтому ты решил, что можно хоронить живых? — спросила Вера.
Он перевёл взгляд на неё.
— Я решил, что можно сохранить город. Разница в том, что я не врал себе про чистые руки.
— Не врал? — сказал я. — А это что тогда было? Пакет про диверсантов? Моя смерть по бумагам до самого прорыва? Это у тебя называется не врать?
— Это называется управлять хаосом. Ты думаешь, мне приятно? Нет. Просто я предпочитаю грязное решение мёртвой панике.
— А я предпочитаю, чтобы у людей был выбор.
— Люди не хотят выбора, Артём. Люди хотят, чтобы кто-то сказал им: всё под контролем. Я это делаю много лет. И очень успешно.
Голос внутри тихо сказал:
Фиксирую внешние группы в коридоре.
До контакта — менее двух минут.