Прыжок веры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда корабль достиг орбитальной скорости на траектории, выровнявшейся параллельно поверхности Земли, маршевый двигатель выключился, и серия малых ракет отделила корабль от носителя.

Мой корабль вышел на орбиту почти точно со скоростью, необходимой для круговой орбиты. Центробежная сила от поступательного движения корабля удерживала его в буквальном смысле в свободном падении вокруг Земли — не ближе 100 миль к поверхности (перигей) и не дальше 165 миль (апогей).

Кажется, я установил новый рекорд скорости для всего человечества: от 0 до 17 546 миль в час за пять минут ровно.

Когда перегрузки дошли примерно до 8–9, они прекратились, давление на грудь и тело исчезло, и я завис в невесомости. Я прошёл «через ворота», как мы говорили: вышел на орбиту и стал невесомым.

Кое-что из этих ощущений я узнавал по многочасовым занятиям на центрифуге, когда перегрузки резко сбрасывались. Но переход от многократного утяжеления к полному отсутствию веса на орбите был абсолютно новым — воспроизвести это на центрифуге не получалось. В голову бросилась кровь: сердечно-сосудистая система, привыкшая прокачивать кровь с большим усилием при высоких перегрузках, теперь в одночасье оказалась перекачивать её слишком много. На психических и физических функциях это не сказалось, но минут двадцать лицо у меня горело — пока организм переходил на пониженную передачу и сердечно-сосудистая система не приспособилась к невесомости.

При планировании миссии я настаивал на том, чтобы первый виток оставить свободным: я не хотел с ходу зарыться в работу. Мне предстояло оказаться в новой среде, и я хотел пару минут осмотреться, прежде чем приступать к тому, чем обещал быть насыщенный план полёта.

При разделении корабль начал автоматический разворот. Выглянув в иллюминатор, я увидел, как корпус ракеты «Атлас» следует за мной, кувыркаясь, — и постепенно уменьшается. Из крупнейшей в мире пиротехнической ракеты он превратился в выгоревшую жестянку, которой суждено плюхнуться в Тихий океан в нескольких сотнях миль впереди по трассе.

Я отключил автопилот и перешёл на fly-by-wire, открывавший мне электронное управление кораблём. По плану полёта я аккуратно довернул нос, поставив тепловой экран вперёд, и установил отрицательный угол тангажа 34 градуса — тепловой экран направлен вверх. Эта ориентация была необходима на случай, если потребуется включить тормозные двигатели — установленные в наружном блоке на тепловом экране, — чтобы погасить скорость при аварийном входе в атмосферу, если центр управления «Меркурий» за следующие несколько минут обнаружит что-то неладное с орбитой или кораблём.

Я летел на восток, к Африке, но поскольку сидел задом наперёд, смотрел на запад — туда, откуда прилетел.

Маленький иллюминатор — примерно двенадцать на восемь дюймов — был добавлен в корабль «Меркурий» в последний момент, по настоянию астронавтов. До этого астронавты первых двух суборбитальных полётов могли смотреть наружу только через перископ — уже снятый, дававший ограниченное поле зрения.

Иллюминатор из тройного кварцевого стекла, выдерживающего жар, был вставлен в корпус корабля прямо над головой пилота. Выглянуть было несложно —

Господи, какая же красота.

Идеальный миг, когда время как будто остановилось. Я впервые видел нашу планету издалека и хотел задержаться в этом мгновении как можно дольше. Я наконец добрался — я в космосе, и уже в полном восторге.

Я видел почти весь Карибский бассейн и множество легко узнаваемых островов, в том числе Багамы — захватывающее зрелище ярких красок и белоснежных коралловых рифов. Весь штат Флорида как на ладони, и вверх по восточному побережью — вплоть до Вирджинии. Всё выглядело ровно так, как на картах, только с лёгкой синевой.

Через несколько минут, когда все системы проверились нормально, мне дали добро продолжать миссию. Теперь я мог изменить ориентацию — и сделал это, развернув корабль носом вперёд, чтобы видеть направление полёта. Передо мной лежал континент Африка, полный густых коричневых и золотых тонов.

Тут я заметил, что мне становится жарко. Трение о воздух при старте разогрело внешнюю поверхность корабля примерно до 700 градусов Цельсия, и часть этого тепла проникла внутрь, создавая нагрузку на систему охлаждения. С этим сталкивались и другие полёты «Меркурия». Охлаждение кабины обеспечивал испаритель воды. Поставишь слишком высоко — замёрзнет и не даст ничего, слишком низко — никакого облегчения. Я поковырял настройки, пока температура скафандра не упала примерно на 10 градусов, а в кабине — градусов на 20, до более-менее терпимых 33 и 43 градусов Цельсия соответственно.

Снова выглянув в иллюминатор, я увидел «светлячков» Джона Гленна. Со времени его полёта мы выяснили, что это частицы углерода и льда, образующиеся при срабатывании двигателей ориентации. Они налипали на внешнюю поверхность корабля. Гленн был поражён, когда стукнул по стенке корабля и увидел, как все эти объекты («Понятия не имею, что это за букашки»), светящиеся в лучах Солнца или Луны, закружились вокруг него. С тех пор каждый астронавт наслаждался повторением этого зрелища.

Ближе к концу второго витка (примерно через три часа после старта) я провел эксперимент с мигающим огнём: выпустил шар с питающимся от батарейки стробоскопом, рассчитанным на вспышку раз в секунду. Металлический шар выскользнул из цилиндрического гнезда и перешёл на собственную орбиту рядом с моим кораблём. Я перешёл на ручное управление и попытался маневрами найти его в иллюминаторе, но безуспешно.

Я занялся другими делами, и наконец, в ночной части четвёртого витка, развернув корабль на 180 градусов по рысканью, увидел шар, ярко блестевший в лучах солнца. Он медленно поднимался снизу, не дальше двадцати футов, пульсируя ярко каждую секунду — в точности как и должен. Подтвердив успех эксперимента в центр управления «Меркурий», я стал первым человеком, запустившим спутник, находясь на орбите. То, что мы извлекли из этого и других подобных экспериментов, стало весьма полезным при разработке процедур стыковки для последующих полётов.

Два витка спустя мне повезло меньше: я попытался выпустить шар-баллон в рамках эксперимента по оценке аэродинамического торможения корабля. По данным наземного контроля, их приборы показывали, что баллон не разворачивается из внешнего гнезда. Я попробовал ещё пару раз, после чего мы единодушно признали это занятие бесполезным.

В том же витке я доложил, что отчётливо вижу город в Южной Африке, откуда в мою сторону направлены мигающие огни — часть эксперимента по оценке способности человека наблюдать с орбиты источник света известной интенсивности. Предполагалось, что это найдёт применение в программах «Джемини» и «Аполлон», особенно на этапах посадки.

Одной из самых поразительных и неожиданных особенностей полёта оказалась моя способность различать объекты на поверхности Земли. Среди отчётливо увиденного: несколько австралийских городов, в том числе крупные нефтеперерабатывающие заводы в Перте; дымки от домов в сельских районах Азии; Майами-Бич, Флорида; район Клир-Лейк близ Хьюстона. Пролетая над центральной Америкой, я охватил взглядом всё западное побережье, а потом развернулся и увидел восточное целиком. Время перелёта от одного побережья до другого составило пятнадцать минут. Эти ощущения особенно ясно показывали, насколько мала наша планета в масштабах освоения космоса.

В начале восьмого витка я отключил необязательные системы управления и электроснабжения и перешёл в свободный дрейф. На этой высоте — сто пятьдесят миль — поверхность корабля всё ещё сталкивалась с молекулами воздуха, создававшими тормозящий эффект. Без дополнительного ускорения для компенсации торможения корабль, предоставленный сам себе, в конечном счёте — недели через две — потерял бы скорость и сошёл с орбиты. Миссии на длительных орбитах — вроде космической станции 1990-х — должны были находиться значительно выше, около трёхсот миль, где атмосфера тоньше и торможение меньше.

В невесомости понятия «верх» и «низ» не существует, поэтому не было необходимости постоянно тратить драгоценное топливо на коррекцию ориентации корабля относительно Земли. Дрейф оказался очень приятным и расслабляющим режимом полёта, и я с нетерпением ждал, когда Земля снова и снова будет медленно проплывать в иллюминаторе, наполняя его красками и узорами, как великолепная живая мозаика.

По плану мне предстояло заснуть в начале девятого витка, но когда настало время, я был занят съёмкой Высокогорных степей Индии на подходе к Гималаям. Впервые за всё время корабль летел в дневное время над Гималаями. Я всегда был покорён этими местами, поэтому не спал и фотографировал.

Официальная позиция НАСА, выраженная в меморандуме, гласила, что «если астронавт желает, он может взять с собой фотоаппарат». Это говорило о крайне низкой значимости, которую придавали в то время фотографированию в космосе. Джон и Скотт брали «Инстаматики» — лучше, чем ничего. Но я, опытный фотолюбитель с детства — всегда был тем, кто снимает на семейных встречах, — был разочарован скудностью снимков из космоса. Поэтому я взял на борт облегчённый Hasselblad, который специально переделал для меня фотолаборатория ВВС на авиабазе Патрик. Захватил и экспонометр для измерения значений освещённости.

Продолжая снимать, я помалкивал, надеясь, что в центре управления «Меркурий» решат, будто я сплю. Маневрируя кораблём для съёмки, я работал двигателями ориентации очень осторожно, чтобы расход топлива был незаметным. Иначе наземный контроль это обнаружит и спросит, что я делаю и почему не сплю.

После ещё одного витка фотосъёмки я решил лечь спать. Мне удалось снизить температуру в скафандре ещё немного, и я чувствовал себя очень комфортно. Проходя над Азией и начиная пересекать Тихий океан, я погрузился в глубокий сон.

У меня от природы низкий пульс, а поскольку в невесомости сердцу не нужно работать так усердно, как на Земле, мой пульс опустился до сорока ударов в минуту. Когда же я наконец заснул — упал ещё ниже.

Ни один американский астронавт до меня не проводил в космосе достаточно времени, чтобы потребовался сон, и потому мониторинг спящего человека в космосе оставался делом невиданным. Некоторые медики вообще сомневались, возможен ли длительный сон в невесомости. Не было уверенности и в том, что, заснув в космосе, человек проснётся и сумеет собраться с мыслями, чтобы продолжить с того места, где остановился. Когда впервые я просвистел над мысом в крепком сне, центр управления «Меркурий» так обеспокоился моим низким пульсом, что встревоженные врачи велели CapCom разбудить меня и убедиться, что всё в порядке.