– Ого, – произнесла Наташа. – Нина Ричи. Франция. Дорогой, наверное? Долларов пятьдесят стоит?
– Восемьдесят, – ответила Высоцкая.
– Дорогущий, – сказала Наташа.
Она покачала головой и добавила:
– Но красивый.
Зайцева протянула Татьяне толстую зелёную папку – пластмассовую.
– Это я для себя распечатала, – сообщила она. – Только… скоро, наверное, уже книгу напечатают. Я её сразу куплю. Так что мне эта распечатка не понадобится.
– Не переживай, Наташа, – сказала Высоцкая. – Папку я тебе верну. Максику на работе отдам. Как только прочитаю книгу. Если книга интересная – то прочитаю быстро.
– Интересная, – заверила Зайцева. – Мне она очень понравилась.
Я уже в четвёртый раз очутился в этом дворе на Ленинском проспекте. Снова прошёлся по нему под руку с Татьяной Высоцкой. Вот только теперь мы с Таней шли тут не утром – поэтому привлекли к себе внимание жильцов дома: и тех, которые были сейчас во дворе, и тех, кто провожал нас взглядами из окон. Солнце пряталось за облаками – совсем по-питерски. Ветер сегодня дул мне в лицо. Он шелестел листвой кустов и будто бы нашёптывал: «Остановись, Максим. Одумайся». Я мысленно ответил ему, что с Высоцкой не спал и даже не целовался – поэтому мой сегодняшний поход не считался за знакомство с родителями любовницы или невесты.
Татьяна будто бы услышала мой внутренний диалог.
Она дёрнула меня за руку.
– Расслабься, Максик, – сказала Высоцкая. – Моя мама тебя не съест. Она женщина строгая, но человечиной не питается. Если только припугнёт слегка. Но ты же Джеймс Бонд – тебе такое не впервой. Так что выдержишь. Побольше улыбайся, Максик: улыбка у тебя добрая, не бандитская. Маме она понравится. А папа сегодня не заедет, не переживай. Так что всё будет хорошо.
– Я спокоен, как удав.
– Да?
Высоцкая усмехнулась и сказала:
– Мне показалось, что у тебя глаз дергался.
– Тебе показалось, – ответил я.
Высоцкая с преувеличенной радостью в голосе поздоровалась с сидевшими у подъезда женщинами. Я тоже им кивнул. Женщины нам ответили едва слышно и будто бы неохотно. Они проводили нас строгими взглядами, точно работали на вахте общежития. Дверь подъезда захлопнулась у нас за спиной – Высоцкая шумно выдохнула. Подмигнула висевшая у потолка лампочка: она меня словно поприветствовала. Запах мочи я в этот раз не ощутил – в подъезде пахло табачным дымом и женскими духами (их приятный аромат будто бы намекнул, что в этом подъезде обитали небедные жильцы). Я решительно зашагал по ступеням.
– Никакого вранья, Максик, – напутствовала Высоцкая. – Говори только правду: моя мама ходячий детектор лжи. Если всё сейчас пройдёт хорошо, я тебя даже поцелую, обещаю. Потом. Один раз. В щёку. Я даже питерскую погоду не люблю. А в Англии так и вообще прокисну, если туда поеду. Забросаю тебя письмами с упрёками – пожалеешь. Так что улыбайся и не ври моей маме, Максик.
– Расслабься, Таня, – сказал я. – В Лондоне люди тоже живу.
– Издеваешься? Закатанные в бетон, Максик, живут недолго.
Высоцкая хмыкнула.
Я пожал плечами и ответил:
– Возьмёшь моё забетонированное тело в Англию в качестве сувенира?
– Даже не шути так, Максим, – сказала Высоцкая. – Особенно при моей маме.
– Ты же сказала: она человечиной не питается, – напомнил я. – Чего мне тогда бояться?
Татьяна толкнула меня в спину.
– Мне сейчас не до шуток, Максим, – ответила она. – Решается моя судьба. Так что будь любезен: веди себя, как нормальный студент из глубинки. Поменьше умничай и не ври. Надейся на то, что я останусь в Москве. Иначе на работе будешь питаться только чёрствым хлебом и овсяной кашей: я тебе это обеспечу. Не рассчитывай, что Костик тебя пожалеет. Скажу – он даже соль тебе в кашу не добавит.
– Тогда сразу бросьте меня в бетон, – сказал я.