– Здесь мы расходимся, – сказал он. – Алекс через парк возвращается на демонстрацию. Я пойду по улице Галлан. А ты, Лукас, давай иди домой, – махнул он в сторону темнеющего леса. – Спасибо тебе, – он похлопал меня по спине. – Теперь я знаю, что на тебя можно положиться.
Сосны на холме, как поднятые пальцы, указывали в небо.
Я не успел отойти, как Бенуа сказал:
– И еще кое-что, Лукас.
– Что?
– Кейтлин обманула меня.
Услышав ее имя, я напрягся.
– Кейтлин?
– Она играла со мной. Я найду способ отплатить ей за это.
– Оставь Кейтлин в покое, Бенуа!
– Она сказала мне кое-что неприятное. Точнее, она наговорила мне кучу гадостей. А я не привык такое глотать. И не переношу, когда меня пытаются надуть. Сначала она притворяется, что на твоей стороне, а потом думает, что может поставить тебя на место.
– Ты и пальцем ее не тронешь!
Кажется, мой голос дрожал.
– Я ее видел только что среди протестующих. Она из тех, кто способен лишь отдавать и поддаваться. Подличать и подхалимничать. Мультикультурная крыса! Я должен ей отомстить. Так, чтобы она это почувствовала. Пока не решил, как именно. А вот ты знаешь, где ее слабое место.
Эти слова придали мне храбрости. Я схватил Бенуа за лацканы пиджака и притянул его лицо к своему. Он даже не вздрогнул.
– Только тронь ее, и я пристрелю тебя из твоего же пистолета! – рявкнул я. Мой голос сорвался на писк, но с этим я ничего поделать не мог.
– Я думал, ты против насилия, – сказал Бенуа и закашлялся.
От него пахло мылом, от меня – бензином. Он легко оттолкнул меня.
Я опустил руки. Алекс, наблюдавший за нами издали, фыркнул:
– Чего раскричался?
Вид у него был невозмутимый: наверняка ему приходилось видеть подобные сцены. Мне он показался таким же жалким, как я сам. Мы с ним в одной лодке, подумал я. Мы вместе шли за Бенуа. Мы бросили коктейли. Теперь нас отсылают в разные стороны – его на демонстрацию, меня домой.
Бенуа обнял меня за плечи, словно ничего не произошло.
– Мой мальчик, возьми себя в руки, – тихо сказал он. – Я понимаю, ты злишься. Ты в нее влюблен. Ты еще не знаешь, что дружба важнее романтики.
Я сбросил его руку и, не попрощавшись, стал взбираться на холм. Дойдя до каменной ограды, я стал держаться за нее одной рукой, будто слепой. Вскоре я вошел в лес. Мне все время чудилось, что между стволами мелькает полосатый свитер с капюшоном. Бейсболка! – вдруг вспомнил я. Я забыл бейсболку в фургоне!
И хотя дорогу домой я знал как свои пять пальцев, мне пришлось очень постараться, чтобы не заблудиться.
ТОЛЬКО ПРОСНУВШИСЬ утром, я осознал всю степень своего потрясения. Звуки дома, на которые я раньше не обращал внимания, теперь делали его враждебным. Я больше не чувствовал себя в безопасности в этих стенах. Грязная посуда у раковины, оставшаяся от двух человек, выглядела ловушкой: она должна была внушить мне, что мы с матерью одни в доме. В комнатах, казалось, пахло взрывчаткой. Все изменилось и сделалось неузнаваемым.
Я сел завтракать, но не притронулся к еде. Сидел и глядел, как колонна муравьев ползет вверх по шкафчику, а потом вдоль раковины к холодильнику, постепенно захватывая кухню.
Когда мать вернулась из магазина, я спросил, не купила ли она «Вестник региона». Она так запыхалась, будто по пути домой ее кто-то преследовал.
– Нет, а что? – спросила она, переведя дыхание. – Ты ждешь важных новостей?
– Да нет…