Семнадцатилетний генерал: читать начало книги онлайн

Решение пришло только одно. Алексей двинулся по собственным следам в обратном направлении, решив снова выйти к перекрестку, но только немного в стороне от него, чтобы не быть вновь замеченным. Обратный путь был труден. Луна на небе часто скрывалась за облаками, из-за чего он терял из виду свои отпечатки на снегу. Но продолжал идти, кутаясь в хлипкую ватную куртку и прижимая от холода руки как можно ближе к телу.

Пост около перекрестка был уже позади, Алексей миновал его на некотором удалении. Но это не спасло его от поиска конечной цели пути, с которой он так и не определился. Ее просто не было. Как он ни ломал сейчас голову, мысли о вероятном месте пребывания партизан не появились. Всю путалось в его голове. Идти было некуда. Мороз пронзал его тело насквозь вплоть до того, что уже начинали стучать зубы, а пальцы на руках и ногах немели от пронзительного холода.

На этом фоне оставалось только идти назад. Но это означало его примирение и с теткой, и с порядками, установленными новой оккупационной властью, и с ее приспешниками-полицаями. Значит, нужно было теперь склонить голову и перед Хряком, и перед его отцом. Но выбора у парня не оставалось, кроме гибели в лесу от мороза. Вот только ему такой вариант казался слишком дешевым. Уж если и расставаться с жизнью, то как можно дороже, забрав с собой на тот свет побольше врагов. Его так воспитывали и в школе, и в комсомоле.

Примерно через два часа пребывания на суровом холоде Алексей постучался в двери дома двоюродной тетки. Она вскрикнула от ужаса, когда открыла ему. Одежда на нем обледенела и была покрыта толстым слоем инея. На носу, веках, губах и щеках имелись признаки обморожения. Его самого сильно трясло, обутые в валенки ноги подкашивались от смертельной усталости и почти полной потери сил.

Сколько дней он пролежал потом на печи, Алексей не помнил. Еле живого тетка со своей свекровью затащили его в дом, раздели и разули. Растерли его самогоном и положили на растопленную печь, чтобы отлеживался в тепле. Первую ночь он сильно кашлял и впадал в бред. Что-то бормотал и кричал, иногда плакал и проклинал Хряка, громко называя кличку того.

Так прошло некоторое время. Его тетка не стала скрывать от главного полицая в деревне, что племянник сильно заболел. Но не стала называть истинной причины. Тот в ответ не поленился и пришел к ней в дом с личной проверкой. Алексей тогда спал и ничего не слышал, но ответ того был таков:

– Пусть выздоравливает, коли так. Но потом все равно отработать свой долг придется. Я ему пропущенные дни припомню. Никуда он от меня не денется.

Слово свое Хряк сдержал. Алексея он теперь дергал на работу всякий раз, когда для этого была хоть какая-то необходимость. К расчистке дорог от снега добавились повинности по копанию могил как для расстрелянных мирных жителей, так и для немецких солдат, умерших от ран в ближайшем госпитале. Гонял его Хряк на погрузку-разгрузку подвод и машин, на разбор старых построек и на строительство новых, на рытье траншей и прочие земляные работы. Отдыха почти не давал, не стеснялся и глумиться над Алексеем, угрожать ему или теткиной семье. Знал он наперед, что раз не уходит его подопечный никуда, не сбегает по зиме в лес, то будет безропотно терпеть все издевательства дальше.

Однако по прошествии двух месяцев непрерывной трудовой повинности Хряк однажды не пришел к ним в дом за Алексеем. Не пришел он и на следующий день. Лишь после к ним пожаловал для сбора людей на работы новый полицай, которого в этих краях раньше не видели.

– На повышение пошел! – рявкнул он в ответ на вопрос о судьбе своего предшественника и добавил хриплым низким и громким голосом: – Теперь я тут главный. Быком меня называйте! Мне это нравится! И слушаться вы меня должны пуще прежнего главы.

Алексей оторопел, когда услышал его прозвище. Точно так называла выведенная им из города женщина с младенцем на руках и двумя детьми рядом с ней того, кто выгнал ее потом из дома, где жила старушка, согласившаяся принять на постой обездоленную семью. Полицай подходил под это описание. Здоровенный, со злым лицом, гневными глазами, да и сам весь страшный. А еще орет. Все как она описывала. А главное, подходила кличка.

– Как бы не хуже Хряка этот оказался! – заявила тетка, когда полицай покинул ее дом. – Силища у него, по всему видно, тоже немалая. И страха на людей еще больше нагоняет.

– И откуда только такие берутся? – простонала, вторя женщине, ее престарелая свекровь.

Однако различия между прежним и новым главами местного отряда изменников-полицаев все же имелись. Хряк люто ненавидел своих прежних коллег по колхозу. К пришлым людям относился хоть немного, но все же мягче. Физическую силу он применял без разбора, чего раньше был лишен из-за суровости законов, действовавших до начала войны и утративших свою силу при оккупации. Вся его сущность, казалось, заключалась именно в выплескивании злобы на окружающих, в любовании их беспомощностью, в удовольствии наблюдения за страданиями людей, во власти над ними.

Бык не колотил всех без разбору для создания ощущения постоянного напряжения. Физическую силу он применял только тогда, когда хотел кого-то наказать, но именно за провинность. Укреплял тем самым дисциплину. Власть же для него не была целью существования. Он жил жаждой наживы, обогащения и получения постоянного удовольствия. Взять чужое было для него нормой. Алкогольные возлияния по вечерам происходили почти всегда. А в отношении к Алексею и его тетке он вел себя равнодушно, но только до того момента, пока, видимо, не получил соответствующих инструкций лично от Хряка.

С того момента юноша снова стал нести куда более тяжелую трудовую повинность, чем другие. Бык начал уделять ему особое внимание. Для острастки даже иногда хватал его за ворот куртки, трепал что есть силы и отталкивал от себя. Бывало, что и бил наотмашь по спине, давал пинка или просто подзатыльник. Обессиленный постоянным недоеданием, отсутствием отдыха и непосильной работой, Алексей терпел все эти издевательства. Он жалел тетку и ждал весны, когда отступят холода и можно будет сбежать в лес, найти там партизан или двинуться в сторону линии фронта, чтобы перейти ее и быть наконец среди своих.

О существовании каких-либо сил сопротивления в округе или еще где-либо в ближайших деревнях никто так и не слышал. Говорили только, что в конце осени и в начале зимы видели где-то отдельных красноармейцев, видимо, из числа тех, кто бродил по лесам после разгрома их воинских частей. К кому-то они даже заходили и просили помочь продуктами и дать ночлег. Но в этом люди боялись признаваться даже соседям из-за царившего напряжения и недоверия вокруг. Тут Хряк с Быком и другие немецкие приспешники свое дело знали.

– Ну, зачем ты с ним подрался тогда? – кричала иногда тетка юноши на него, напоминая Алексею о конфликте с полицаем. – Теперь житья нам нет пуще других. Волком Бык смотрит.

Тот молчал в ответ, прекрасно понимая, что его родственнице очень нелегко сейчас одной с детьми выживать в деревне. Идет война. Власть только оккупационная. Продуктов крайне мало – погреб полупустой. Часть даже пришлось отдать полицаям. Прав никаких. А сам Алексей, на которого она возлагала надежды как на главного помощника в хозяйстве, пользы почти никакой не приносил, потому что все время пропадал на принудительных работах.

Ранней весной юноша оказался в рядах сельских мужиков, кого пригнали полицаи на ремонт деревянного моста через реку, едва не смытого во время половодья. В числе охранников он увидел, и не поверил своим глазам, своего старого знакомого еще по сельской школе-семилетке, в которой учился до переезда в город. Тот был на год старше, но учились они вместе и даже сидели какое-то время за одной партой.

– Гаврила, – обратился он к нему, когда был объявлен перерыв на обед. – А ты-то как тут? Да еще и в полиции.

Молодой человек отвернулся от Алексея, демонстрируя тому отсутствие желания вести разговор. Но бывший одноклассник оказался настойчив.

– Так получилось, – тихо ответил он и спрятал глаза. – Запугали из-за брата. Тот в лагере для военнопленных тут недалеко был. Погибал уже от голода. Взмолился, чтоб отпустили домой, к семье, потому как местный. А немцы часто таких не держат. Иногда родственники сами объявляются, разыскивают своих мужиков. Вот и наш вернулся. А у него жена и двое детей. Вот и запугали. Заставили в полицию пойти. Хряк постарался. И меня туда загнал. Отца покойного припомнил. Он же партийным был. Грозился немцам сдать как отпрыска комиссара и коммуниста. А те, мол, сразу меня расстреляют. Вот мы со старшим братом сейчас на службе. А недавно и младшего привлекли за то же самое.

Алексей не мог поверить своим ушам. Гаврилу, комсомольского активиста, передовика в их юношеской колхозной бригаде, он и в страшном сне не мог представить себе в роли изменника.

– А к партизанам не пробовал уйти? – спросил он его в лоб, решив казаться осведомленным в наличии таковых в ближайших лесах.

– Ты что?! – изумился тот в ответ. – По зиме, когда все следы на снегу видны да жрать нечего?! Да и где они, твои партизаны?

Алексей напрягся. Ему не верилось в то, что полицай, пусть и самый рядовой, не мог слышать о существовании таковых.

– В райцентре вроде подпольщиков немцы громили, слух ходил, – к радости юноши, начал откровенничать его знакомый. – В соседнем районе, говорили, кто-то налеты совершал на склад и колонны машин. Солдат убивали. Дом какого-то старосты сожгли. Офицера важного ранили. Может, и партизаны это были.

Отчаянно застучало в груди Алексея сердце. Наконец-то слух его ласкали слова о самых дорогих и желанных ему сейчас людях. Значит, существовала в местных лесах боевая сила, с оружием в руках сопротивлявшаяся врагу. Значит, директор школы нисколько не лукавил, говоря о создании подполья и партизанских отрядов после начала оккупации. Есть такие тут! Только надо узнать о них как можно больше, а потом уйти к ним самому.

У парня появилась цель в жизни. Яркая, большая, четко обозначенная в его юношеском сознании.