Эти сволочи даже не особенно испугались. Один раз похрюкали, пошумели — и снова за своё. Я сидел в лодке, сжимая весло и топор, и чувствовал себя полным дерьмом. Ни костра тебе толком, ни ночлега, ни добычи. Ещё и с острова собственного выгнали какие-то речные свиньи.
— Ну всё, Серёга, — сказал я тихо. — Дожил. От поросят на лодке спасаешься.
Смешно, конечно. Только мне было не до смеха.
Сидеть в лодке посреди протоки ночью — тоже удовольствие так себе. Темнота кругом такая, что берег уже не различишь. Воду едва видно. Если ветер поднимется или течение сильнее потянет, меня ещё и отсюда унесёт. Пришлось осторожно подгрести к кромке камыша, но не вплотную к острову, а чуть в стороне, где кабаны до меня не доберутся. Нашёл торчащий из воды куст, прихватил к нему верёвкой нос лодки и сел на банку, стараясь не шевелиться.
С островка доносилось довольное урчание и хруст. Сома моего они разбирали основательно.
Я сидел, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается уже не страх даже, а какая-то тупая, бессильная злость. На кабанов, на сома, на себя самого. Всё ведь сам. Никто меня сюда не гнал. Сам полез. Сам вцепился в эту рыбину, как последний азартный идиот. Сам заблудился. Сам ночую теперь в лодке, как бомж плавучий, пока дикие свиньи жрут мой трофей.
Один раз в камышах рядом что-то плеснуло, и я дёрнулся так, что чуть весло не уронил. Потом понял — рыба. Или утка. Но нервы уже были не те. Каждая мелочь казалась угрозой.
Минут через двадцать на островке стало тише. Потом послышалось тяжёлое сопение, возня, треск кустов. Кабаны, видимо, нажрались и ушли дальше по своим делам. Только выходить на берег я всё равно не рискнул. Ещё не хватало в темноте лоб в лоб с таким поросёнком сойтись. Особенно если там матка с подсвинками. Тогда вообще без вариантов. Так и остался в лодке.
Ночь тянулась долго. Я то сидел, то полулежал, подпирая спиной борт, то снова вскакивал от каждого подозрительного звука. Комары жрали нещадно. Вода под лодкой тихо шлёпала. Где-то далеко в камышах опять хрюкнули. Один раз рядом прошла какая-то крупная рыба, и от этого всплеска у меня сердце чуть в пятки не ушло.
Пить хотелось ужасно, а фляга с остывшей водой осталась на берегу, у костра. Возвращаться за ней ночью я не собирался ни за какие сокровища мира. Жажда жаждой, а жить всё-таки хотелось больше.
Под утро стало совсем мерзко. Сырость пробрала до костей, рубаха на спине отсырела, руки затекли. Я уже не злился и не паниковал. Просто сидел, тупо глядя в сереющую темноту.
Когда небо на востоке наконец чуть посветлело, я даже не обрадовался, а просто выдохнул. Дожил. Пережил. Уже хорошо.
Сначала свет стал пепельный, мутный. Потом начали проступать контуры камыша, вода отделилась от берега, и островок снова стал островком, а не чёрным пятном. Я подождал ещё немного, прислушался. Тихо. Только тогда осторожно подгрёб обратно.
На берег вылез не сразу. Сначала потыкал веслом в траву, потом постоял, прислушиваясь. Ничего. Ни хрюканья, ни треска. Кабаны ушли.
Костёр давно погас. Фляга стояла там же, воткнутая в золу. Я схватил её первой, и жадно приложился. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, но в тот момент мне казалось, что вкуснее я ничего в жизни не пил. Потом уже посмотрел на то место, где лежал сом.
От него осталась натуральная помойка. Голова. Хребет. Клочья кожи. Всё разодрано, растащено, в грязи и траве. Кабаны поработали на совесть. Даже если бы я очень захотел что-то спасти, там уже спасать было нечего. Я постоял над этими останками, почесал затылок и тихо сказал:
— Отстань от меня зараза. Я уже понял, что был не прав.
После этого почему-то стало даже легче. Сом пропал — и ладно. Уже не надо было тащить эту тушу, жалеть, злиться, думать, как её спасать. Осталась одна задача: найти свой чёртов остров, пока я тут окончательно не превратился в местного водяного.
Я умылся речной водой, вытер лицо рукавом, огляделся уже по-светлому и начал собираться. Страха после ночи осталось много. Паники — тоже. Но вместе с ними пришла и простая, трезвая злость на себя. А она иногда полезнее храбрости. Потому что, когда тебе по-настоящему хреново, не до красивых мыслей. Надо просто делать, что надо.
Я отвязал лодку, забрал топор, нож и флягу, ещё раз глянул на разгромленный берег и пробормотал:
— Всё, Серёга. Хватит приключений. Теперь давай просто домой.
Глава 16
Сказал — и сам же усмехнулся. После такой ночи слова про «просто домой» звучали почти как издёвка. Но деваться было некуда. Я оттолкнулся веслом, вывел лодку с мелководья и снова пошёл по протокам, уже без всякого азарта. Я устал, кожа саднила от целого дня, проведенного на солнце и от ночных атак комаров. Я чувствовал себя как человек, которого жизнь за сутки пару раз приложила мордой о действительность и объяснила, что он не на прогулке.
Грёб медленно. Не потому что силы берег — их уже и так почти не осталось, — а потому, что теперь заставлял себя смотреть. Не просто вперёд, а по сторонам, на мелочи. На изгибы берега. На сухие стволы. На отдельно торчащие кусты. На течение у развилок. Раньше я больше на чутьё полагался. Мол, куда-нибудь да выплыву. А теперь понял: с таким подходом я ещё ни один день буду тут болтаться, пока меня самого не доедят комары и кабаны.
Сначала шёл почти наугад. Долго, несколько часов, возвращаясь по несколько раз на одно и тоже место. Потом впереди увидел подмытый берег с чёрным корневищем, которое висело над водой, как старая метла. Подгрёб ближе, остановился. И вот тут меня как током дёрнуло.
Это было то самое место, где я вытаскивал в лодку сома. Я несколько секунд просто сидел, глядя на берег, и будто заново увидел, как держу топор, как он летит в сторону, как я борюсь с этим усатым гадом.
— Так, — сказал я вслух. — Значит, сюда ты меня приволок…
Я ткнулся носом в берег, вытащил лодку чуть на меляк, сел на банку и закурил. Надо было не суетиться. Не грести снова наобум, а вспомнить по-человечески. И я начал вспоминать.
Сначала он шёл ровно. Потом первая развилка — он взял левее, потому что мне тогда пришлось срочно подгребать, чтобы не воткнуться в куст. Потом был низкий свод из ивы над водой. Потом узкое место, где лодку едва не развернуло боком. Потом ещё одна развилка, уже шире, и там он, кажется, снова пошёл налево. Я сидел, курил и собирал вчерашний путь по кускам, как разбитую вазу. В голове всё это было мутно, но лучше всё равно ничего не было.
— Ладно, — сказал я. — Пробуем.