— Жди. Я вернусь с новостями.
Они отчалили. Лодка мягко оттолкнулась от берега, мотор заурчал, и через минуту нос уже исчезал за поворотом среди камышей. Лёха ещё обернулся и махнул рукой. Я поднял руку в ответ. Потом лодка скрылась.
Сразу стало тихо. Слишком тихо. Как бывает после гостей, когда в воздухе ещё держится чужой голос, а вокруг уже никого нет. Я постоял у воды ещё немного, потом медленно пошёл обратно к своему навесу.
Костровище тлело. На сушилке покачивалась рыба. На бревне осталась забытая Лёхой пачка сигарет. Всё было на месте, но лагерь вдруг показался пустым. Я сел, задумчиво повертел в руках пачку, достал одну сигарету, закурил и долго смотрел на воду. Теперь оставалось только ждать.
Ждать я, конечно, умел. Жизнь научила. Но одно дело — ждать, когда от тебя ничего не зависит, сидя в камере или в бараке, и совсем другое — ждать здесь, где вокруг вода, птицы, камыш, свобода, которую у тебя могут в любой момент отобрать. И вроде бы всё спокойно, а внутри всё равно что-то скребёт.
Чтобы не сидеть, как дурак, уставившись в одну точку, я решил заняться делом. Самым правильным в такой ситуации делом — ревизией. Когда не можешь навести порядок в жизни, наводи порядок хотя бы в своём барахле. Это, конечно, не панацея, но мозги занимает.
Я перетащил всё, что они привезли, под навес, сел на корточки и начал раскладывать по кучкам. Сначала продукты. Потом железо. Потом всякую полезную мелочёвку. Получилось солидно.
Продукты впечатляли. Не так, чтобы можно было открывать сельпо, но по моим меркам — почти богатство. Бутылка водки. Два мешка крупы: один с гречкой, второй с пшеном. Пачек шесть чая. Сахар — килограмма три, не меньше. Соль. Сухари. Четыре банки тушёнки, две рыбных консервов, сгущёнка — целых пять банок. Плюс лук, картошка, морковка, сало. Ещё мука была в небольшом мешочке, килограмма на полтора, и я даже не сразу понял, зачем она мне, а потом сообразил — лепёшки можно печь, если прижмёт.
Я сидел и тихо это всё перебирал, как скупой купец, который не верит собственному счастью.
С крупами всё было просто. Если не жировать, то одной только гречки мне недели на две хватит легко. Пшено тоже вещь полезная. С ухой идёт хорошо, каша с салом — вообще праздник. Тушёнку и водку я сразу отложил в сторону, как стратегический резерв. Не на каждый день. Это не еда, это лекарство от тоски. Когда совсем уже жизнь надоест — тогда и открывать.
Сахар и чай я прикинул особенно тщательно. Чай у меня и раньше был, но уже на донышке, а тут запаса чуть ли не на месяц с лишним. Если, конечно, не устраивать себе каждый день купеческие чаепития по полведра. Сахар — тоже вещь серьёзная. Не столько для сладости, сколько для головы. Когда долго живёшь один и ешь всё одно и то же, обычная кружка сладкого чая неожиданно начинает казаться подарком судьбы.
Картошку пересчитал почти поштучно. Хороших клубней было штук сорок, может чуть больше. Если беречь, то недели на полторы-две растянуть можно. Лук — тоже примерно на столько же. Сало, если резать тонко, вообще можно надолго размазать.
— Неплохо, — сказал я. — Очень даже неплохо.
Потом взялся за непродовольственную часть. Тут вообще было раздолье.
Котелок побольше моего — это уже не роскошь, а переход в высшую лигу. Теперь можно в одном уху варить, в другом чай. Не ждать по два часа, пока одно освободится для другого. Миски, кружки — мелочь, а приятно. Сапёрная лопатка — вообще вещь. Прочная, 1947 года выпуска, копать ей не очень удобно, но вещь универсальная, можно и по башке кому надо врезать. Верёвки хорошие, не гнилые. Брезент нормальный. Примус — вот это вообще было царское приобретение. Рабочий. Значит, теперь можно и без костра иногда обойтись, если дождь или если дым лишний не нужен.
Отдельно я сложил аптечку и долго её разбирал. Бинты, йод, зелёнка, какие-то таблетки, мазь, жгут. Вот это был не просто подарок, а вещь, которая, может, однажды и жизнь спасти. На реке всё рядом: коряга, нож, крючок, инфекция. Тут без медицины можно легко загнуться от обычной царапины, как Лёха, который едва ласты не склеил.
Армейскую форму я тоже развернул. Гимнастёрка, штаны, нательное бельё. Всё, конечно, не новое, но крепкое. Для лагеря — самое то. Своё барахло я уже поистаскал, особенно рубаху. А тут хоть смена будет.
Разложил всё, посмотрел и начал считать уже по-настоящему, не для удовольствия.
Если жить как жил, то есть рыбу, раков, что-то добывать самому, а привезённое использовать с умом, то продукты можно растянуть месяца на два спокойно. Только в этом расчёте была одна проблема. Он был слишком мирный, оптимистичный. Будто я тут действительно просто в отпуске на дикой базе отдыха, и единственная моя забота — хватит ли мне гречки до августа.
Я сложил всё обратно, уже аккуратнее. Сахар — в тряпку и повыше, от сырости. Крупу — в сухой угол. Картошку и морковку пересыпал рогозом, чтобы не прела. Лук подвесил. Аптечку положил отдельно, чтобы можно было найди даже в темноте, на ощупь. Банки тушёнки и пузырь закопал в тенёчке неглубоко, просто чтобы на жаре не грелись. Примус с керосином тоже убрал с глаз подальше.
Когда закончил, я вытер руки о штаны и ещё раз прикинул всё в голове. Нормально меня подогрели, ништяк. Я снова достал Лёхину пачку сигарет, встряхнул. Полпачки осталось. Щедрый человек, специально, что ли, забыл? Или по рассеянности. С него станется и так, и так. Закурил, сел на корточки у самой воды и стал смотреть, как по протоке тянет тёмную вечернюю рябь.
— Значит так, — сказал я сам себе. — Теперь точно пару месяцев тут сижу, ни о чём не думаю. Если Ильич вернётся раньше — хорошо. Не вернётся… значит, будем думать дальше.
Сказал — и сразу понял, что вру сам себе. Не думать дальше я уже не смогу. С того самого момента, как рассказал ему про себя, внутри словно заслонку подняли. Раньше всё было просто: сиди, лови рыбу, не высовывайся, живи, пока живётся. А теперь появился шанс что-то узнать. Маленький, мутный, опасный — но шанс. И именно он теперь не давал покоя. Солнце уже садилось, краснея в дымке над камышами. Пахло тиной, костром и рыбой. Где-то плеснул крупный сазан. Над водой пошли комары, и я машинально хлопнул одного на шее. Лагерь снова стал моим. Полностью. Без Лёхиного смеха, без Ильичевых коротких спокойных фраз, без возни у лодки. Только вещи, которые они оставили, напоминали, что всё это мне не привиделось.
Я лёг спать позже обычного. Сначала долго ворочался, слушал, как шуршит навес, как потрескивают остывающие угли. Потом всё-таки уснул. И снилось мне почему-то не то, как я бегу, прячусь или от кого-то ухожу. А совсем другая ерунда — будто мы снова сидим втроём у костра, Лёха врёт про свои подвиги, Ильич качает головой, а я жарю картошку и ругаюсь, что они половину привезённых припасов уже сожрали. Жизнь продолжалась. Пока что — как прежде. Но теперь я уже слишком хорошо понимал: это ненадолго.
Глава 15
Рыбаки уехали уже несколько дней назад, а тишина после них всё никак не становилась привычной. Чтобы не сидеть и не гонять по кругу одну и ту же дурную мысль — вернётся Ильич с новостями или нет, — я решил с утра сходить на сома. Не ради еды даже. Просто чтобы голову занять. Мелких усатиков я ловил регулярно, на сеть, но пару раз видел, как в воде мелькали экземпляры куда как крупнее.
Ещё затемно выполз из палатки, поставил чайник, наскоро напился крепкого чаю, закинул в себя кусок хлеба с салом и пошёл к лодке. Воздух был сырой, прохладный. Над водой висел лёгкий туман, камыш стоял чёрный, неподвижный, только где-то внутри него уже просыпалась вся эта местная жизнь — кто чавкал в тине, кто крякал, кто плескал хвостом в протоке.
На сома я вышел налегке. Взял кусок жерди с намотанной леской, топор, нож, и наживку — куски карася, уже с душком, как положено. Багра у меня не было, так что топор я с собой прихватил не дрова рубить, а чисто с кровожадной целью дать им обухом по голове крупной рыбе, если такая попадётся. А на крупный экземпляр я надеялся всерьёз, так как судя по всему, сомов тут было много.
Учитывая, что удочкой такого не возьмёшь, и снасть я изготовил попроще, но покрепче. Кусок толстой жерди от ивы для этого самое то. Леску на неё намотал толстую, крючок здоровый, груз хороший. Если сядет что-то приличное, возни будет много, зато можно будет не переживать, что что-то оторвется или сломается.
Место я выбрал ниже по одной из проток, где вода уходила в яму под подмытым берегом. Там коряги на дне, глубина приличная, течение не слишком сильное. Самое сомовье жильё. Подгреб туда тихо, без лишнего шума, дал лодке встать носом к течению, уткнувшись кормой в заросли рогоза и опустил снасть.