— Я Сяве отказал, — сказал я. — Ещё до дела. Он на меня за это зуб точил. Потому и перевёл стрелки. Что тут непонятного?
Жилистый пожал плечами.
— Всё понятно. Только это тебе не помогает.
— Почему?
— Потому что общак всё равно исчез, — сказал он. — И исчез он не в воздух. Значит, кто-то его поднял. А ты — самый ровный кандидат. Сам не светился. Потом слинял. Всё.
Я ещё хотел что-то сказать, но широкий шагнул и ударил меня в живот. На этот раз сильно. Я сложился пополам. Пока ловил воздух ртом, молодой двинул коленом в лицо. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло.
— Хватит уже, — услышал я будто издалека голос жилистого. — Не забивайте его сейчас. До утра пусть подумает, время есть.
Меня схватили под руки, оттащили к иве и швырнули рядом со стариком. Верёвку на запястьях затянули так, что сразу онемели пальцы. Потом ещё и ноги прихватили.
— Сиди, думай, — сказал широкий. — До утра. Может, поумнеешь. Утром ещё поговорим. Если не поумнеешь — начнём тебя разбирать по частям. Я это дело люблю.
Молодой захохотал.
— Ага. По суставчику. Чтоб память лучше работала.
Они ушли к навесу. А я остался сидеть под деревом, весь в крови, с ватной головой и мерзкой ясностью внутри. Старик рядом тяжело дышал. От него пахло потом, кровью и речной сыростью.
Некоторое время мы оба молчали. Потом я тихо спросил:
— Сильно тебя?
Он не сразу ответил.
— Нормально, — выдавил наконец. — Живой пока.
Из-под навеса донеслось грохот железа, потом радостный возглас молодого:
— Во! Глянь, Паха! Крысеныш то наш не пустой жил.
— Что там? — спросил широкий.
— Водяра. И тушняк. Под деревом прикопал. Нормально устроился.
— Ну так выставляй, — сказал широкий. — Чего стоишь?
Я скрипнул зубами. Мои припасы. Те самые, что Ильич с Лёхой привезли. Всё, что я раскладывал по кучкам, пересчитывал, берег. Теперь эти твари хозяйничали у меня под навесом, как у себя дома.
Скоро запахло тушёнкой. Потом луком. Потом водкой. Молодой гоготнул:
— Серый-то, гляди, не бедствовал. Столичную заныкал.
— А ты думал, он тут на кувшинках жил? — отозвался широкий. — Если человек в норе сидит, это не значит, что он пустой.
Жилистый что-то буркнул, я не расслышал. Они расселись под навесом, как на пикнике. Наливали, закусывали, рылись в моих вещах. Потом они начали говорить уже тише, но на воде звук далеко летит. Отдельные слова доносились хорошо.
— … я тебе сразу говорил, где-то рядом он заныкался…
— … если бы старый сапог не цинканул, мы бы хрен его нашли…
Вот на этих словах у меня внутри что-то оборвалось. Старый сапог… так на зоне военных называют, реже — сотрудников милиции. Ильич! Не может быть… Военный. Старый. Я медленно повернул голову в сторону навеса, будто от этого мог лучше расслышать.
— … сам цинканул?