— Да ладно вам. Вы мне за это уже раз двадцать спасибо сказали.
— Не ладно, — сказал он. — Как есть, так и есть.
Мы выпили. Потом стало легче, разговоры пошли сами собой. Не такие, когда люди что-то специально выспрашивают, а нормальные — сидят мужики у костра и болтают, потому что вечер длинный. Лёха рассказал о себе первым. Как-то само получилось. Сказал, что после срочной решил не дембельнуться, а остаться в армии на сверхсрок. Я даже удивился.
— А чего так? — спросил я. — В гражданке места не нашлось?
Он пожал плечами.
— Да хрен его знает. Пока служил — втянулся. Привык. В части всё понятно: кто старший, кто дурак, кто что должен. А на гражданке… иди ищи себя, устраивайся, жильё снимай, работай за копейки. Тут хоть форма, пайка, люди знакомые. Опять же, техника мне нравится. Моторы, железки. Так и остался.
— И не жалеешь?
— Пока нет, — сказал он. — Втянулся я как-то, с Виктором Ильичом вот хорошо ладим. Если его поменяют, может и я уволюсь. Это он мне кстати остаться в армии предложил, когда я у него в части срочку тянул, так что он за меня в ответе.
Ильич тихо хмыкнул. Потом уже сам заговорил. Сказал, что ему до пенсии осталось совсем немного. Служба длинная, надоела уже местами, но бросать всё равно жалко.
— Привычка, — сказал он. — Столько лет в одном ритме живёшь, а потом бац — и свободен. И что дальше делать, пока толком не придумал.
— На рыбалку ездить, — сразу подсказал Лёха. — И за мной приглядывать, чтоб я глупостей не натворил.
— Это не пенсия, а каторга будет, — спокойно ответил Ильич.
Потом сказал, что жена у него умерла несколько лет назад. Сказал просто, без надрыва, но сразу стало понятно, что тема не из тех, о которых он любит вспоминать. Есть дочь, взрослая уже почти, учится, живёт своей жизнью. Он за неё переживает, конечно, но виду особо не показывает.
— Жениться больше не думали? — спросил я.
Он покачал головой.
— Не знаю. В моём возрасте уже за бабами не бегают. Да и не до того было.
Лёха тут же вставил:
— Это товарищ полковник скромничает. В военкомате на него бухгалтерша глаз кладёт уже третий год.
— Лёха, — сказал Ильич.
— Молчу, — сразу ответил тот, но довольную рожу убрать не смог.
Ни Ильич, ни Лёха меня при этом ни о чём не расспрашивали. Вообще. Ни откуда я, ни кто такой, ни почему живу один посреди разливов, как болотный дух. И это, наверное, сильнее всего меня и подкупило. Они видели, что человек явно не от хорошей жизни здесь оказался, но не лезли. Просто принимали как есть. От этого мне самому стало как-то не по себе. Когда тебя допрашивают — это понятно. А когда не лезут, а просто сидят рядом, едят, шутят, помогают сети тянуть — тут уже сам начинаешь думать, что, может, и зря всё держишь в себе.
На второй день после обеда солнце встало злое, и мы решили до вечера никуда не дёргаться. Сидели в тени под навесом, пили чай, жевали вяленую рыбу. Лёха рассказывал армейские байки. Я тоже пару историй подкинул, но без лишних подробностей, так, больше анекдоты, которые в моей старой жизни уже обросли бородой. Но тут заходило отлично, Лёха ржал, Ильич улыбался. И всё было хорошо ровно до того момента, пока я не поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы они уезжали.
И вот тут стало совсем паршиво. Потому что одно дело — жить одному и убеждать себя, что тебе так лучше. И совсем другое — когда рядом пару дней были нормальные люди, а потом снова тишина, камыш и свои мысли по кругу.
Уезжать они собрались к вечеру следующего дня. Не в темноту, а с таким расчётом, чтобы до озера дойти засветло. Лодку подготовили, вещи уложили, остатки еды все оставили на берегу. Я ещё сунул им связку вяленых рыб и мешок раков на дорогу.
— Это лишнее, — сказал Ильич.
— Бери, — ответил я. — А то неудобно. Вы мне полсклада привезли, а я вам что?
— Ты нас уже один раз вытащил. Считай, в расчёте, — сказал он.
— Нет, — ответил я. — Такие вещи не считаются.
Он посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал. Взял. И вот когда уже почти всё было готово, когда Лёха пошёл к лодке проверять мотор, а Ильич остался у навеса один, я вдруг понял, что, если сейчас не скажу — потом уже не скажу никогда. Подошёл, сел рядом на скамью. Некоторое время молчал. Ильич тоже молчал, не подгонял.
— Ильич, — сказал я наконец. — Я ведь тут не от большой любви к природе живу.