Седьмой вопрос: читать начало книги онлайн

Они не должны были встретиться, они были созданы друг для друга; он создавал ее жизнь и разрушал ее жизнь, а она строила свою жизнь вопреки его жизни; он был бы для нее неиссякаемым источником любви и дружбы в следующие тридцать пять лет, он сводил ее с ума, он завоевывал ее, терял и вновь обретал; она была единственным человеком, которого ему хотелось видеть до своей последней минуты, и, к своему огромному удивлению, только после его смерти она обнаружила в себе то, чего никогда не ожидала, – трещину в чаше жизни, за которой таилось опустошение, полное и безутешное.

Возможно, именно потому, что она была неотразима, Уэллс поначалу ей сопротивлялся. Возможно, он почувствовал, что встретил кого-то, равного себе или даже более великого. В любом случае, что-то в ней поразило Уэллса, даже испугало, потому что он резко отступил, и после того, как они поцеловались перед его книжным шкафом, он больше не хотел иметь с ней ничего общего. Он собрал свои бумаги и бежал в Швейцарию, где надеялся избавиться от охватившего его смятения и обрести новую ясность и чистоту помыслов в призрачной белизне, окружавшей Шато Солей, альпийское убежище Элизабет фон Арним.

Ребекка Уэст, однако, не признавала поражений. Для нее любовь и победа были синонимами. И она была не из тех, кто смирялся с поражением. Она сочетала смелость и амбиции с идеей стабильности, которую впоследствии всегда принимала за предложение со стороны пожилых мужчин. Она придерживалась высоких стандартов. Всего за несколько месяцев до этого она написала, что безответная любовь – это трогательно и недостойно, добавив в качестве доказательства свое утверждение о том, что христианству недостает достоинства – и, следовательно, оно вызывает жалость – не потому, что Христос был распят, а потому, что его любовь к миру осталась безответной. «Страсть, которая не способна вызвать страсть, – писала она, – терпит поражение в главном объекте своего существования» (5). Отказавшись от Бога, она написала Уэллсу, что собирается покончить с собой после того, как он ее отверг, ибо все, на что она способна, – это любить. Она пыталась превратить всепоглощающую любовь, которую испытывала к нему, в ту малость, которая, казалось, и была ему нужна. Но даже этого, как она поняла, было для него слишком много.

Уэллс прибыл в великолепное швейцарское поместье своей любовницы с двумя сыновьями и с чемоданом, набитым научными публикациями, посвященными недавним открытиям в области изучения радия, – открытиям, которые, как он сказал Крошке Э. – так он называл миниатюрную Элизабет – завладели его мыслями так же властно, как некогда лауданум[34] увлек Сэмюэла Тейлора Кольриджа, и которые, по его словам, еще долго должны были приносить ему радость; они-то и легли в основу романа, который он собирался написать, – истории о человеке, покоряющем силу, эквивалентную силе солнца.

И это, ни много ни мало, по словам Крошки Э., должно быть создано в нашем великолепном доме солнца, Шато Солей!

Уэллс кашлянул. Местоимение «мы» сильно испортило ему настроение. Он предложил прогуляться. После часа блужданий по швейцарскому лесу Уэллс и Крошка Э. остановились передохнуть. Во время привала Уэллс располовинил между ними экземпляр «Таймс», который у него был с собой. Они начали читать вслух друг другу рекламные объявления и позабавившие их статьи. Крошка Э. наткнулась на опубликованное письмо миссис Хамфри Уорд. Она прочла мрачным, чуть дрожащим викторианским фальцетом, насмешившим их обоих, письмо миссис Хамфри Уорд, в котором эта величайшая писательница старшего поколения осуждала нравственный уклад молодого поколения, приведя в качестве вопиюще злостного примера пагубного поведения подающую надежды молодую писательницу Ребекку Уэст.

«Мы решили, что должны что-то с этим сделать», – вспоминал Уэллс много лет спустя. «Словом, мы разделись под деревьями, словно в целом мире не было никого, кроме нас самих, и занялись любовью прямо на статье миссис Хамфри Уорд». Снова одевшись, Уэллс чиркнул шведской спичкой о свой башмак и поджег донос миссис Хамфри Уорд на Ребекку Уэст, желая изгнать его, точно сатанинскую нечисть, в прохладный альпийский воздух.

«Мы ее спалили», – много лет спустя вспоминал Уэллс. «Таймс» негодующе вспыхнула, истлела, корчась в пламени, превратилась в хрупкий черный огарок и рассыпалась на пепельные обрывки, унесенные порывом ветра».

Он все еще вспоминал это сожжение, когда на следующее утро сидел в Шато Солей за выгнутым в стиле бидермейер письменным столом. В выемке в центре стола лежали начальные страницы его нового романа, а в дальнем левом углу – аккуратная стопка разных научных исследований и книг. Уэллса особенно заинтересовало описание свойств радия, данное Фредериком Содди, чья новаторская работа по ядерной физике «Интерпретация радия», написанная в соавторстве с Эрнестом Резерфордом, позже принесла ему Нобелевскую премию. Уэллс вернулся к странице, которая произвела на него сильное впечатление в тот момент, когда в его жизнь ворвалась юная шалунья в узкой шелковой юбке. Содди утверждал, что безграничная энергия, заключенная в радиоактивности, если ею овладеть, может привести к созданию нового мира, который будет «вечно обновляться». Самообновляющаяся форма энергии была противоположностью энтропии – идее неизбежного угасания всего живого по мере того, как иссякает энергия.

Энтропия была своего рода маховиком самого популярного произведения Уэллса; в конце концов, именно энтропия подарила его читателям завораживающую предпоследнюю главу «Машины времени», где Путешественник во времени оказывается на заброшенном пляже, пребывающем в постоянной полутьме конечного рубежа истории Земли, где единственными уцелевшими формами жизни являются покрытые слизью водорослей гигантские крабы.

В этом мире царит «ощущение страшного запустения», в котором угасает солнце, эта умирающая звезда. В воображении Уэллса теория дарвиновской эволюции была опровергнута современной физикой.

Но книга Содди ясно показала ему, что судьба, предначертанная Земле энтропией, может быть преодолена обещанием бесконечной энергии, скрытой в атоме. Новые удивительные открытия, утверждал Содди, означают, что «мы уже не просто умирающие обитатели медленно умирающего мира» (6) – и эти его слова Уэллс мог бы воспринять как конспект своего самого успешного художественного произведения.

Спустя несколько десятилетий, в предисловии к новому изданию своей старой доброй «Машины времени» Уэллс размышлял о том, как «геологи и астрономы того времени рассказывали нам ужасную ложь о неизбежном «замерзании» мира, а вместе с ним и жизни, и человечества. Казалось, выхода не было. Но новые научные открытия означали, что «человек способен творить все что угодно и отправиться куда угодно».

Именно провидческое представление Содди о вечной энергии открыло Уэллсу перспективу надежды, которая на всю оставшуюся жизнь станет для него предметом изучения. Вечная энергия больше подобала образу жизни всемирно успешного писателя в швейцарском шале его очаровательной любовницы, для кого мир с каждым днем становился чуть больше. Его жизнь теперь мало походила на жизнь молодого писателя, кому приходилось содержать жену и двоих маленьких детей и кто написал свои великие провидческие произведения об умирающем мире в темном съемном домишке рядом с шумной железной дорогой в Уокинге[35].

Ранние шедевры Уэллса были фантастическими кошмарами, которые производили на читателей потрясающее впечатление тем, что он отказывался писать их в фантастическом стиле. В его книгах хитро сочетался страх перед тем, к чему могли привести научные знания, с головокружительным ужасом перед классовой иерархией, перед хрупкостью человека, который по воле случая мог в одночасье лишиться опоры в жизни, а вместе с тем и благосостояния, как это произошло с семьей Уэллса, когда его отец, профессиональный игрок в крикет, сломал бедро. Семья лишилась основного источника дохода, и его мать была вынуждена работать домашней прислугой. Но к 1912 году, когда имя Уэллса уже обрело известность, и он добился прочного успеха, и его восхождение к славе завершилось, а падение казалось невозможным, он все больше стал предаваться мечтам о будущем, в котором мудрые люди – в основном самопровозглашенные ученые – благодушно правят лучшим из миров.

И вот теперь они с Крошкой Э. страстно ломали кровати в отдаленных альпийских гостиницах, которые частенько посещали во время своих прогулок, занимались любовью в альпийских лесах, совокупляясь, как дикие звери, на подстилках из сосновых иголок, а ночью, если она того желала, в его спальне в шале. Она смастерила потайную дверь из своей комнаты, которая вела в шкаф у него в комнате, открыв которую, она проникала к нему. Все те ограничения в жизни, что он испытывал в пору писательской юности в Уокинге, отпали, как и неумолимая угроза возвращения обратно к нищете детства, и оказалось, что идея энтропии и тот ужас, который она у него вызывала и который послужил толчком к созданию его величайших произведений, были лишь иллюзией.

Теперь он жил в мире вечной энергии. Он приподнял простыню над Крошкой Э. и обрадовался, что темнота скрывала его вымученную улыбку, когда черный дождь все еще далекого взрыва принялся убивать что-то в его сердце.

Между тем Ребекка Уэст писала, что не могла представить себе человека, который суетливо разжигал костры, но боялся пламени. Но это был все тот же Г. Дж. Ей казалось, он хотел видеть, как люди ссорились бы, а он бы играл с ними, чтобы люди впадали в ярость и плакали. Но он не хотел, чтобы кто-то был похож на нее, сгоревшую.

В то время как мир Уэллса был полон бесконечной жизни, Ребекка Уэст думала совсем о другом. Его отсутствие рядом стало для нее эмоциональным крахом, настолько полным, что даже смерть казалась ей менее значимой. «В течение следующих нескольких дней я либо пущу себе пулю в лоб, либо совершу нечто более пагубное для себя, нежели смерть», – написала она.

«…Я не понимаю, почему три месяца назад ты хотел меня, а теперь не хочешь… Ты буквально разрушил меня. Я сгорела дотла… Когда-то ты считал мою готовность любить тебя прекрасным и отважным поступком. Я по-прежнему считаю, что так оно и было. Из-за твоей старой девы тебе кажется, что женщина, отчаянно и безнадежно влюбленная в мужчину, – это зрелище неприличное и нарушение естественного порядка вещей. Но ты должен быть натурой слишком утонченной, чтобы так считать.

Я отдала бы свою жизнь, чтобы снова почувствовать твои объятия. Я бы хотела, чтобы ты любил меня. Я бы хотела, чтобы я тебе нравилась.

С уважением, Ребекка

P. S. Не оставляй меня совсем одну. Если я буду жива, пиши мне время от времени. Для этого я тебе достаточно нравлюсь. По крайней мере, я притворяюсь перед самой собой, что нравлюсь тебе».

Уэллс, открыв для себя мир безграничных возможностей, отверг ее с удвоенной силой, хотя и оставил дверь слегка приоткрытой. «Как я могу быть твоим другом под такой аккомпанемент? – ответил он. – Я не вижу, чем могу быть тебе полезен. Прими мои искренние соболезнования, но до тех пор, пока мы не сможем встретиться в спокойной обстановке, прощай!» (7)

Уэллс вернулся к своей новой книге, начав ее не с радия, а с огня, начав – и продолжив, надо сказать, на чересчур многочисленных страницах – как вдохновенную, хотя и немного неубедительную лекцию в Институте механики о постепенно растущем мастерстве человечества в освоении огня как источника энергии, из которого и выросла цивилизация. Книга, которую Уэллс сейчас писал в промежутках между «ломкой кроватей в захолустных гостиничках», «осквернением мыслей миссис Хамфри Уорд», «распугиванием альпийских оленей» и попытками забыть Ребекку Уэст, была, можно сказать, довольно сумбурной. Позже Уэллс обвинил Крошку Э. в том, что он в то время утратил способность сосредотачиваться на более высоких потребностях своего ремесла и на своем писательском творчестве. Возможно, сумятица в новом романе Уэллса отражала сумбур в личной жизни мужчины, у которого была жена и любовница, а еще он ощущал влечение к третьей женщине, которую отчаянно хотел изгнать из своей паниковавшей души, когда снова слышал тихий скрип открывающейся потайной дверцы в своем шкафу. Но Ребекку Уэст невозможно было изгнать как сатанинское наваждение.

И в такие минуты ему хотелось разрушить все, что у него было с Крошкой Э., если не учесть того, что в ней он находил все, чего так жаждал: секс, безопасность, осмотрительность забавной, небесталанной, интересной женщины. Но она была не Ребекка Уэст. Он считал Ребекку встревоженной – и вызывавшей тревогу. Но как бы он ни старался обратить ее в пепел, он желал именно ее дикого пламени.

Уэллс не был представителем американской писательской школы XXI века, которая велела прозаикам при написании рассказов только показывать и никогда не рассказывать. Его всемирный успех зиждился на том, что он и показывал, и рассказывал, и когда за письменным столом ему в голову приходила новая мысль, он рассказывал чуть подробнее. Замечание Борхеса о том, что Уэллса интересовало все, кроме рассказа, который он писал, было как нельзя более верным в отношении его романа «Освобожденный мир».

В его новой книге персонажи лишь изредка выходили из тени, и ни один из них не был достаточно серьезным героем, чтобы помешать Уэллсу в его многочисленных отступлениях от повествования. Никто из них не казался чем-то иным, кроме как шифром для высказывания авторских суждений и доводов. Его главное убеждение сводилось к тому, что люди, столкнувшись с экзистенциальными ужасами, которые неизбежно должны возникнуть в результате современных научных открытий, отреагируют на них разумно и сформируют рациональное мировое правительство, которое будет рационально работать над тем, чтобы рационально покончить с иррациональными проблемами мира.

Там, где его ранние кошмары были подобны натянутой струне, эти поздние грезы разбухали, словно на дрожжах, по мере того как его мысли уносились и блуждали за пределами рукописи, что лежала у него под рукой. Смущенный видом сосновых иголок, выпавших как-то вечером из его нижнего белья, ошеломленный призрачным видением голой Крошки Э., без предупреждения вынырнувшей из его шкафа, словно дерзкая ассистентка фокусника из мюзик-холла, возбужденный ее теплом и ароматом, чудесной рекой хлынувшими в его постель, Уэллс снова и снова оказывался во власти запретных мыслей о другом теле, которые приходили к нему всякий раз, когда Крошка Э. оказывалась в его объятиях, – о шалунье в узкой юбке.

Раздался далекий гудок поезда и растаял в ночи. Что-то в его жизни, подумал он, пошло наперекосяк, но в то же время было необходимостью, это было похоже на требование самому уничтожить то, в чем он нуждался. В его жизнь когда-то вошло нечто восхитительное, и эта мысль пришла ему в голову как раз в тот момент, когда две благоухающие руки обвились вокруг его шеи. Покуда его чувства нежились в лавандовом благоухании, мир вызывал у него самые приятные ощущения. То, что лежало перед ним, внезапно стало ясным и прямолинейным. Все дурное было необходимым, а то, что было необходимым, не имело счастливого или хорошего конца. Но ему было все равно.

[34]  Настойка опиума.

[35]  Уэллс жил в Уокинге, графство Суррей, с осени 1895 года до конца 1896 года.