Седьмой вопрос: читать начало книги онлайн

Когда же Гитлер услышал, что Гейзенберг так и не дал окончательного ответа на вопрос Шпеера о том, можно ли управлять процессом расщепления атомного ядра, он был «не в восторге от возможности того, что земля в его подчинении может превратиться в сияющую звезду».

К тому моменту, когда Гейзенберг описывал возможность создания атомной бомбы размером с ананас, война в России уже обернулась для нацистов катастрофой, и в таких условиях любой проект должен был обещать несомненную выгоду. Поскольку Гитлер по-прежнему был убежден, что к 1943 году он разгромит и Советский Союз, и Великобританию, оставалась незыблемой его установка, согласно которой нацистский режим поддерживал лишь производство такого вооружения, которое могло быть приведено в боевую готовность в течение восемнадцати месяцев.

После того как нацисты прекратили исследования по созданию бомбы, они выделили ограниченные ресурсы на разработку «уранового двигателя», который впоследствии получил известность в США как ядерный реактор. Но и в этом они потерпели неудачу. В конце войны ведущих немецких ученых-ядерщиков, тем не менее, арестовали и поместили в английский замок недалеко от Кембриджа с целью выяснить, что им было известно, а что нет. С ними обращались как с уважаемыми гостями, проявляя к ним учтивость, а они и не подозревали, что все спальни и гостиные прослушивались. 6 августа 1945 года, незадолго до ужина, им сообщили, что союзники создали атомную бомбу и взорвали ее над Хиросимой.

Поначалу немецкие ученые отказывались верить, что отсталые, неотесанные американцы сумели достичь того, чего не смогла достичь германская цивилизация. Но, по мере поступления все большего числа подтверждений, их презрение сменилось гневом, а в конце концов благородным ужасом – когда они, не без своекорыстного лицемерия, осознали, что будет создано такое оружие, использование которого они как люди цивилизованные считали омерзительным и гнусным.

Беседы с ними продолжались: смятение от нанесенной им профессиональной обиды смягчалось показушным морализаторством, покуда англичане пытались выяснить, создавали ли они бомбу ради родины или ради нацизма, или, если уж на то пошло, собирались ли они вообще когда-либо серьезно заниматься созданием бомбы.

Сомнения немецких ученых по поводу проекта, их собственных способностей и самих их намерений росли по мере того, как их опасения и нескрываемое недоумение множились. Могли ли они создать бомбу? Создали бы они бомбу? Собирались ли они когда-либо создать бомбу? Был ли их провал неудачей или это была уникальная форма их пассивного сопротивления? Был ли их провал их провалом или это был их негласный триумф – или, в конце концов, это была ошибка их руководителей?

Пауль Хартек (физический химик): «Мы могли бы добиться успеха, если бы высшие инстанции нам сказали: “Мы готовы пожертвовать всем”». Карл Фридрих фон Вайцзеккер (физик): «В нашем случае даже ученые утверждали, что это невозможно». Эрих Багге (физик): «Это неправда. Вы сами были на той конференции в Берлине. Я думаю, что это произошло 8 сентября, когда всех спросили – Гейгера, Боте и вас, Хартек, которые тоже были там, и все сказали, что это нужно сделать немедленно. Кто-то сказал: “Конечно, вопрос о том, следует ли делать нечто подобное, остается открытым”. После этого Боте встал и сказал: “Господа, это необходимо сделать”. Тогда слово взял Гейгер: “Если есть хоть малейший шанс, что это возможно, это должно быть сделано”». Этот разговор произошел 8 сентября 39-го года… (2)

Возможно, единственной страной, способной в середине XX века изобрести и произвести действующую бомбу, оказалась страна, которая смогла справиться с таким масштабным разворотом своей экономики, – Соединенные Штаты Америки. В ходе войны, в рамках сверхсекретного Манхэттенского проекта, эта страна задействовала большую часть своих ресурсов – равную объему средств, которые в то время инвестировались в автомобильную промышленность, – труд полумиллиона рабочих и интеллектуальные усилия тысяч ученых в одну рабочую группу, имевшую одну-единственную цель – создание атомной бомбы.

– Сбрасываю бомбу! – воскликнул Томас Фирби в 8:15 утра 6 августа 1945 года, нажав кнопку сброса бомбы на высоте 31 тысячи футов над Хиросимой. Двери бомбоотсека бомбардировщика B-29 распахнулись, и из его чрева выпала атомная бомба под кодовым названием «Малыш», приведя в действие сложную цепочку последовательных растяжек, электрических вилок, таймеров, барометрических предохранителей и высотомеров. Сорок три секунды спустя на высоте 1900 футов над уровнем земли замкнулся последний контур, и четыре шелковых мешочка с порохом, каждый из которых содержал по два фунта кордита, были сдетонированы миниатюрным взрывом, который, в свою очередь, вызвал мощнейший рукотворный взрыв в истории человечества. И тогда четыре шелковых мешочка с порохом превратились в пар и энергию, вместе с 60 тысячами японских душ, вознесшихся вместе с ними на небеса.

Такова жизнь.

Я говорю 60 тысяч душ, потому что таким числом сразу же оценили количество первоначально погибших. Но никто точно не знает, сколько людей погибло в тот момент или впоследствии. Каждый, кто пытался подсчитать количество погибших людей в Хиросиме, потом уточнял свою оценку, признавая, что выяснить, сколько же людей погибло в Хиросиме, невозможно. Одни говорили о 60 тысячах погибших, но, по другой официальной оценке, число погибших составило 80 тысяч человек, а по другой официальной оценке – 140 тысяч, и все три оценки считаются авторитетными, и все они получили веские подтверждения, но, по правде говоря, никто на самом деле ничего не знает. Также никто не пришел к единому мнению о том, почему закончилась война. Как никто не пришел к единому мнению и о том, почему война началась. Никто не пришел к согласию, никто ничего не знает, и все, что можно сказать с абсолютной уверенностью, так это лишь то, что тем утром в виде чистой энергии и испарившихся фрагментов в небо взмыли, помимо животных, зданий, дорожных знаков, повозок, автомобилей, трамваев, бесчисленного множества людей и разнообразного бытового мусора, четыре шелковых мешочка с порохом.

То, что осталось от Хиросимы в тот день, – это одни только вопросы. Возможно, большее количество трупов завтра оправдает меньшее количество трупов сегодня? Мы выдумываем, будто у нас есть ответы на подобные вопросы. Мы выдумываем, будто знаем. Мы выдумываем, будто в войне есть моральный расчет. Мы выдумываем много чего. Однако на войне невозможна даже простая арифметика. В последнее время мы стали заложниками идеи, что все в жизни можно измерить, что все человеческие желания, страдания и смех, вся ненависть и вся любовь могут быть сведены к модному сегодня слову «измерение». Другими словами, на все вопросы имеется ответ, который можно найти в цифрах.

Но ускользающая природа бесчисленных неведомых душ, погибших в то голубое утро, не поддается вычислению и является насмешкой над любыми измерениями. Они существуют вне чисел. Чехов считал, что роль литературы заключается не в том, чтобы давать ответы, а лишь в том, чтобы задавать необходимые вопросы. Один из самых ранних рассказов Чехова был пародией на вопросы из области безумной арифметики, задаваемые школьникам, самым типичным из которых является чеховский седьмой вопрос: «В среду 17-го июня 1881 года в 3 часа ночи должен был выйти со станции А поезд железной дороги, с тем чтобы в 11 час. вечера прибыть на станцию В; но при самом отправлении поезда получено было приказание, чтобы поезд прибыл на станцию В в 7 часов вечера. Кто продолжительнее любит, мужчина или женщина?»[6]

Кто?

Вы, я, житель Хиросимы или военнопленный, занятый рабским трудом?

И почему мы делаем то, что делаем, друг с другом?

Таков седьмой вопрос.

Кто продолжительнее любит?

Несмотря на то что рассказ про седьмой вопрос был написан Чеховым ради заработка в самом начале его писательской карьеры, он во многом является характерным чеховским рассказом всего в двух предложениях. Как и многое из того, что писал Чехов, его седьмой вопрос – о том, что мир, из которого, как нам представляется, мы черпаем смысл и цель нашей жизни, не является истинным миром. Это поверхностный мир, наносный мир, застывший мир видимостей, под которым бушует совершенно другой мир, и этот другой мир, словно бурный поток реки, в любой момент может нас утопить. Женщина, которую игнорируют за обеденным столом, девушка из хора, которую предали, мужчина, который обманывает себя, будто ему счастливее живется в деревне, бабник, который доказывает самому себе, что он не влюблен, горюющий извозчик, который пытается рассказать своим пассажирам, что у него недавно умер сын, но никому нет дела до его горя, и в конце концов оказывается, что единственная живая душа, у кого есть время его выслушать, – это его лошаденка[7]; так много фальши, за которой только в последних абзацах, а иногда даже в последнем предложении мы находим правду об этих людях, а через них и о самой жизни.

Одежды добродетели и морали у Чехова срываются, обнажая жестокость и порочность души, в то время как жестокость и порочность, в свою очередь, срываются, обнажая доброту и душевную щедрость. Как и бывает в жизни, мы шокированы. Есть в Чехове нечто святотатственное, нечто шокирующее в его нежных, непритязательных рассказах, таких по видимости простых, что в конце концов они отказываются принимать логику этого мира и всегда удивляют нас, открывая нам другой мир, который мы и признаем реальным и в котором живем.

Кто продолжительнее любит? Гениальность Чехова заключалась в том, что он никогда не брал на себя смелость давать ответы. Об «Анне Карениной» Толстого Чехов просто сказал, что в романе писатель правильно поставил вопросы[8]. У каждого из нас есть общественная и личная жизнь. Но за пределами того и другого есть еще и тайная жизнь, которая нас озадачивает. Возможно, единственный ответ, который можно дать Хиросиме, – это задать чеховский седьмой вопрос. Даже если это вопрос, на который никогда нельзя найти ответа, мы все равно должны продолжать задавать его хотя бы с целью понять, что жизнь никогда не бывает бинарной, не сводится к клише или коду, а является тайной, которую мы в лучшем случае разгадываем. В рассказах Чехова глупцами оказываются лишь те, у кого есть ответы.

Соединенные Штаты сделали то, что сделали, создав атомную бомбу, только потому что человек по имени Лео Силард, мучимый различными вопросами, убедил своего президента в необходимости этого, а затем помог сделать невозможное возможным. А Лео Силард сделал то, что сделал, только потому что однажды прочитал роман. Роман был написан из страха перед любовью, и этот роман в равной степени ужасал и завораживал Лео Силарда, пока не стал его судьбой. Написал роман Герберт Уэллс.

Герберт Уэллс отвел взгляд от книги, которую читал, и посмотрел на женщину, которая только что вошла в комнату. Она оказалась даже моложе, чем он думал. Книга Фредерика Содди[9] была посвящена последним открытиям в области изучения радия. Содержавшиеся в ней идеи физически возбуждали Уэллса, как секс, который он тоже находил возбуждающим, и, когда думал о нем, эта тема действовала на него еще более возбуждающе. Правда, он так не думал, когда размышлял об этом объективно, то есть научно, то есть рационально, потому что в такие моменты он обнаруживал, что его мысли, обычно такие ясные, такие уверенные и самонадеянные, становились странным образом спутанными, и в той же мере недоуменными, сколь и вызывающими недоумение в подобных вопросах, как сгустки чувств, которые вместо того чтобы распутываться, будучи осмысленными, только стягивались еще сильнее.

В своей жизни он спал с кем хотел, не чувствуя, что изменяет жене, а скорее, как он ей объяснил, оставаясь верным своей философии. В конце концов, на дворе был 1912 год. В своих размышлениях Уэллс стремился соотнести сексуальную свободу с рациональностью и общественной пользой. Он разрабатывал теорию «любовника-тени», чтобы объяснить свои действия как необходимое социальное благо и, возможно, как первооснову общества, но, похоже, его теория так и не вышла за рамки ряда запутанных концепций. В своих мечтах он ходил по тонкому льду в туфлях на стеклянной подошве – с предсказуемым результатом. Тем не менее он с некоторой гордостью сознавал, что никогда не позволял сексу превалировать над его научными изысканиями, общественно-политическими устремлениями или чувством долга. И все же он не стал бы подавлять сексуальное чувство, поскольку подавление для него было запретным грехом. Он делал все, что ему нравилось, будучи, как ему казалось, освобожденным, благодаря его призванию, от запретов, которые налагались на юристов, врачей и школьных учителей. Он полагал, что у большинства других мужчин было столько же или даже больше позывов, но меньше возможностей для самовыражения. Он начал спрашивать себя: «А почему бы и нет?» И, не услышав отрицательного ответа, поступал так, как ему хотелось. Он так и не смог дать этому удовлетворительного объяснения, но кто вообще мог? Ему нравилось трахаться, и он мог, и делал это. Возможно, дело было не только в этом; он часами мучился, пытаясь понять, что бы это могло быть, и не понимал, в то время как правда заключалась в том, что женщины заставляли его трепыхаться, как рыбу, и та, что сейчас улыбалась ему, стоя в дверях гостиной – верхние зубы слегка выделялись на ее шаловливом лице, а ягодицы еще заметнее выпирали под синей шелковой юбкой, – действовала на него как электрический разряд. Она была знаком вопроса, на который он намеревался ответить.

Стоявшую перед ним молодую женщину звали Сисели Фэйрфилд, это была неудавшаяся актриса, которая недавно занялась журналистикой. Она решила выбрать для себя амплуа распущенной бесстыдницы. Она считала, что эта роль принесет ей пользу, но через несколько лет отказалась от нее, решив, что в пожилом возрасте эта роль стала бы считаться лишь предвестьем смерти. А молодая женщина намеревалась жить: долго, много и оставить после себя по-своему заметный след. Сисели Фэйрфилд наслаждалась моментом преображения. Она изображала усталость от мира, которая была ей не по годам присуща. Дабы усилить эффект, она выбрала для своего nom de plume[10] имя персонажа из модной пьесы Ибсена[11] – прототипа «новой женщины», искательницы приключений, с христианским именем, древним, как Библия, и фамилией, неколебимой, как магнит. Спустя год с тех пор, как она взяла себе этот псевдоним, юная девушка обрела самобытный голос, язвительность и очарование, подкрепленные даром использовать порой сюрреалистические метафоры, – талант, благодаря которому десятилетия спустя ее стали восхвалять как крупнейшую писательницу, писавшую на английском языке.

Она довольно рано поняла: ее главная сила как писательницы заключалась в том, что она писала о том, что сама чувствовала, в то время как большинство писателей писали только о том, что думали другие. Вместе со своим новым именем она позаимствовала у Ибсена совершенно неанглийское убеждение в том, что мир заставляют вращаться идеи, и уберегла себя от надменности этой фантазии благодаря тому, что обладала не собственными оригинальными идеями, а лишь даром к зоркому наблюдению за теми, кто ими обладал.

Как и следовало ожидать, она начала свою новую карьеру с рецензирования книг – этой идеальной площадки, откуда можно было подпрыгнуть повыше, взобравшись на плечи знаменитостей, на которых она сидела и поливала грязью. Ее рецензии были оживлены мимолетным знакомством с трудами новомодного философа по имени Фридрих Ницше, который больше восхищал ее силой своей немецкой прозы, нежели своими мыслями. В соответствии с новообретенным андрогинным образом феминистки-Ubermensch[12] она позаимствовала у Ницше литературный абсолютизм, который превратила в свой личный стиль. Если ее литературные суждения не всегда фигурировали на первом плане и она предпочитала восхвалять несущественное и ныне забытое, то напористая язвительность и бесшабашная смелость наиболее ярко проявлялись и были наиболее красноречивы и наиболее выигрышны, когда она отправлялась на охоту за самыми громкими именами с целью их опорочить. Ее скандальные инвективы приводили в восторг читателей и принесли ей славу.

Молодая женщина поняла, что подошла к одному из тех поворотных моментов, когда история скрипит и трескается, словно ледник, от которого откалывается айсберг. Она была голосом Нового, которое определяет свою природу, показывая, что Старое созрело для осмеяния и презрения. Если это и не была оригинальная игра, но она придала ей новое звучание благодаря своему полу и ловкости своих инвектив, направленных точно в цель, словно отравленный дротик. Ее время пришло, и когда она обратила свой взор на скитальца по времени, пророка будущего, м-ра Герберта Уэллса, она подвергла его унижению за то, что он всегда интересовался только прошлым.

Ребекке Уэст было девятнадцать.

Со своей же стороны, Берти Уэллс уже давно перестал быть Берти, и теперь у него осталось даже не имя, а просто два инициала – те самые инициалы Г. Дж., что красовались на обложках и корешках его книг перед фамилией – того самого Герберта Джорджа Уэллса, одного из самых известных писателей Британской империи, о котором всего за неделю до выхода его последнего романа Ребекка Уэст опубликовала язвительную рецензию в радикальном феминистском журнале «Фривумэн», где иногда публиковался и сам Уэллс.

[6] Цитируется рассказ А. Чехова «Задачи сумасшедшего математика» (1882).

[7]  Имеется в виду рассказ А. Чехова «Тоска» (1886).

[8]  Имеется в виду фраза из письма Чехова Суворину 27 октября 1888 года: «…Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно».

[9]  Английский химик (1877–1956), лауреат Нобелевской премии по химии (1921), изучал радиоактивные вещества, речь идет о книге «Интерпретация радия» (1909).

[10]  Псевдоним (франц.).

[11]  Имеется в виду Ребекка Уэст – героиня пьесы Генрика Ибсена «Росмерхольм».

[12]  Сверхчеловек (нем.).