Седьмой вопрос: читать начало книги онлайн

«Манерность стиля м-ра Уэллса в “Браке” выводит из себя сильнее, чем где бы то ни было» – так начиналась ее рецензия, и эти слова, как потом поняла Ребекка Уэст, могли послужить как ее личным, так и литературным суждением. Дело в том, что Уэллс был столь же предан семейным узам со своей второй женой Джейн, как и своим любовным романам – самым скандальным из которых был роман с двадцатиоднолетней Эмбер Ривз, дочерью известных фабианцев[13], от кого у него родилась дочь; а совсем недавно – с Элизабет фон Арним, знаменитой писательницей австралийского происхождения и женой немецкого аристократа, которая прославилась романами о тяготах своей жизни в поместье в Померании и о своих устремлениях быть сопричастной судьбе юнкерской аристократии. Народный пророк перемен в личной жизни был мастером удивительного бездействия.

Герберту Дж. Уэллсу было сорок шесть.

В писательской карьере Уэллса наступил если не головокружительный спад, то во всяком случае благодушное затишье. После таких поздневикторианских сенсаций, как «Машина времени», «Война миров» и «Остров доктора Моро», он отошел от научных романов, как их называли, к более традиционному повествованию и написал серию книг, которые не всегда принимались читателями с восторгом. На каждую «Тоно-Бенге» и «Историю мистера Полли» – обе книги имели успех, хотя и не столь же масштабный, как его предыдущие книги, – приходилась «Анна-Вероника», признанная настолько скандальной, что Уэллсу пришлось даже искать нового издателя после того, как его собственный отказался от нее, и «Новый Макиавелли». Обе книги приобрели дурную славу как олитературенные версии любовного романа Уэллса с молодой фабианкой Эмбер Ривз.

В обеих книгах Уэллс соединил осуждение викторианской морали с активной защитой сексуальной свободы. И все же, ведя обычную буржуазную жизнь с женой и двумя сыновьями, он одновременно служил зримым воплощением старого порядка, чтобы стать мишенью для нападок Ребекки Уэст, и в то же время был ярким представителем нового порядка, предлагая ей скабрезный материал, которым она не преминула воспользоваться.

«Разумеется, – ядовито продолжала она, – он словно старая дева среди наших романистов; даже его сексуальная одержимость, которая, как холодный белый соус, уснащала «Анну-Веронику» и «Нового Макиавелли», была всего лишь манией старой девы, реакцией на плотские утехи разума, слишком долго очаровывавшегося аэростатами своих фантазий».

В тот день Ребекка Уэст решила надеть синюю шелковую юбку, которую она одолжила у подруги несколько месяцев назад и до сих пор не вернула. Возможно, думала мисс Уэст, она никогда и не вернет юбку. Ей нравился этот наряд, нравилось, как юбка туго обтягивала ее бедра, нравилось, какие ощущения она вызывала у нее и как привлекала внимание окружающих, и ей нравилось, как эта юбка одновременно привлекала и смущала мужчин, которые ожидали, что она появится в панталонах или еще какой-нибудь суфражистской ерунде. Она думала о своем наряде как о юбке Ребекки Уэст. Только сейчас, выходя из кэба, который был ей не по карману, но в котором она, как ей думалось, была просто обязана приехать, она заметала, что подол юбки немного пообтрепался. Возможно, она все же вернет ее владелице.

Она сунула руку в сумочку и не без усилий – уж больно тесный был крой у этой юбки – присела на корточки и маникюрными ножничками обрезала торчащие нитки, хотя бы временно придав подолу приличный вид. Обрезая нитки, она заметила грязь под ногтями. Она зажала кончики пальцев между зубами, выдавив грязь из-под ногтей, сплюнула на тротуар и толкнула ворота дома Герберта Уэллса.

Экономка, которая провела экзотически растрепанную и бойкую молодую женщину в поношенной одежде в дом, чтобы представить ее чете Уэллсов, позже рассказала дворецкому, что у нее в тот момент возникло такое ощущение, будто она подавала жареного ягненка волку, если не считать того, что ей не было вполне понятно, кто здесь ягненок, а кто волк. Ребекка Уэст проследовала за экономкой в гостиную, где ее встретила привлекательная женщина средних лет, оказавшаяся женой Уэллса, которая, в соответствии с современной неформальной манерой общения, представилась как Джейн[14]. Это вызвало у гостьи раздражение. В библиотеке, куда ее затем привели, находился сам Уэллс, и, когда он поднялся с кресла ей навстречу, Ребекка Уэст была вынуждена признать, что испытала нечто вроде шока. Выпотрошив произведения Уэллса в рецензиях с помощью своих язвительных слов, Ребекка Уэст оказалась совершенно не готова к тому, кто в тот день предстал перед ней во плоти.

Мужчина, о ком отзывались как о гиганте, оказался довольно маленького роста. Для человека, в отношении которого обычно употреблялись такие слова, как будущее и энергия, он казался сильно постаревшим и полноватым. Когда он заговаривал, от него исходил землистый запах. Его глаза, которые часто сравнивали с очами провидца, показались ей бесцветными, водянистыми под печально опущенными веками, придававшими ему сходство с домашней птицей какой-то редкой породы. Проще говоря, это был один из самых уродливых мужчин, с кем ей когда-либо доводилось встречаться.

На ее счастье, он заговорил. Он извергал нескончаемый поток слов – женский вопрос? Избирательное право? Анархо-синдикализм в Ронде[15]? Что конкретно она думает о миссис Хамфри Уорд[16]? О Панкхёрстах? О Доре Марсден[17]? О быстро меняющемся характере женской моды и гендерной путанице в некоторых новых стилях одежды как мужской, так и женской – и все это было обильно приправлено низкопробными сплетнями, научными терминами и вызывающими оторопь мнениями.

Джейн Уэллс, какой бы обаятельностью она ни отличалась, вскоре удалилась – Ребекке Уэст показалось, что та слегка стушевалась, и ощутила, что одержала маленькую победу, когда супруга Уэллса оставила двух писателей наедине для продолжения беседы. И большую часть следующих пяти часов они именно этим и занимались. Если и было что-то отталкивающее в его внешности, что-то нелепое в его голосе, комично тонком и пронзительном, чем он напоминал ей утонувшую в воде свистульку, Уэллс, похоже, все равно относился к ней вполне серьезно, куда серьезнее, чем к ней когда-либо относился кто-либо из мужчин. Слушая его неиссякаемый поток идей и вопросов, на которые у нее не находилось немедленных ответов, она чувствовала себя оператором телефонного коммутатора, принимающим шквал звонков и забывшим переключать соединительные провода. Но это ее не беспокоило. Ибо если Г. Дж. Уэллс любил объяснять, Ребекка Уэст любила спорить.

Она начала проникаться к нему теплотой.

Он ее очаровывал – и, как ей показалось, она все в большей степени очаровывала и его. Это была не вполне беседа, но обмен мнениями, что, с ее точки зрения, было даже лучше. Может, женщины и идиотки, подумала она, но мужчины – просто безумцы. Скрещивание монологов – вот в чем состояло искусство и удовольствие от общения с ним.

И стоило их монологам превратиться в дуэли, танцевальные дуэты, единоборства и игры, когда оба словно стали кувыркаться, как шкодливые котята, она начала получать удовольствие. Позже он назовет ее Ягуаром, а она его – Пантерой. Хотя она видела, что он лишь притворялся феминистом, но на самом деле не был им, она все равно была заворожена его интеллектом, его миром, блеском его жизни. Она падала, и он вместе с ней кувыркался и падал, и вальс, словно исполняемый на жестяной свистульке под водой, звучал в ее голове все быстрее и быстрее, по мере того как все начало бешено кружиться вокруг них.

Спустя час ей стало понятно, что во всей Англии, да что там в Англии – во всем мире! – не было мужчины, сравнимого с ним. Даже Аполлон Бельведерский не годился в подметки Г. Дж., подумала она и, глядя на него, рассмеялась, а его забавный маленький ротик исказился в ответной усмешке, обнажившей кривые зубы.

В свою очередь, Уэллс никогда не встречал никого, похожего на Ребекку Уэст, и очень сомневался, что кто-либо из знакомых ему прежде женщин походил на Ребекку Уэст. Много лет спустя он вспоминал, что она была смешанных кровей, а ее мать родилась в Вест-Индии. Это, как казалось, не имело ни к чему отношения, но придавало ей экзотический шарм, что он находил в ней столь привлекательным. Она поразила его своим мальчишеством и женственностью одновременно.

Язык у нее был подвешен, как ни у кого другого, и при разговоре она, словно андалузская танцовщица, медленно поглаживала ладонями с грязноватыми ногтями свои волосы и поношенную юбку. Она делала это, как и многое другое, в необычной манере, которую Уэллс находил бойкой и восхитительной одновременно, используя слова так, словно это были фрукты, которые она по ходу дела срывала прямо с дерева, надкусывала и швыряла через плечо.

Она плавно перешла с рабской морали христианства к своей семье, где, по ее словам, из нее все пили кровь, точно вампиры; ее отец был великолепен, сказала она, у нее вообще не было отца, рассмеялась она; Марка Твена она обожала, а о Толстом не могла говорить, его проза вызывала у нее зевоту, за исключением его антисексуальных выпадов, которых, правда, было недостаточно, чтобы оправдать риск удушья, возникавшего у нее при чтении «Анны Карениной». Она безмерно восхищалась суфражистками, но их разговоры о венерических заболеваниях, которые, как они предполагали, подстерегали женщин за каждым углом, казались ей немного глуповатыми, хотя она и не была в том положении, чтобы судить их слишком строго.

Но чем решительнее он отбивал ее подачи, тем чаще она возвращалась с очередным эйсом[18]. Язвительная и до безобразия умная, она обладала качествами, которых ему недоставало, которых он боялся и которыми мечтал обладать больше всего на свете. Эмбер Ривз обвиняла его, апостола свободной жизни, в том, что он якобы никогда и не жил. Но в этой оживленной женщине с всклоченными волосами он увидел саму сущность жизни.

Через несколько недель они снова встретились. Неужели юная Ребекка, недавно бросившая актерскую карьеру и устремленная к новой роли, теперь стала играть роль героини романа Уэллса «Анна-Вероника», на который она не так давно написала разгромный отзыв? Сказала ли она Уэллсу, по примеру самого Уэллса, заставившего Анну-Веронику сообщить пожилому женатому мужчине о своем желании, чтобы он стал ее любовником? Или это Уэллс ее умолял?

Известно лишь одно: стоя перед его книжным шкафом и обсуждая вопросы литературного стиля, они впервые поцеловались.

Этот поцелуй со временем породил смерть, которая, в свою очередь, породила меня и обстоятельства моей жизни, которые привели к книге, которую вы сейчас держите в руках; эта цепная реакция, начавшаяся более века назад, привела к появлению невероятной фигуры моего отца, невероятной в том смысле, что он должен появиться в сюжете, где, среди прочих, ему неизвестных персонажей, будут Герберт Уэллс и Ребекка Уэст. Теперь, оказавшись перед книжным шкафом, они останавливаются и на мгновение смотрят друг на друга, вдыхая аромат грецких орехов, а она – еще и лаванды, и оба эти аромата у нее ассоциируются с неумолимой тоской и невыразимым гневом. Их последующие рассказы об этом знаменательном событии сильно разнились, но в одном они были уверены: это было взаимно. Они оба получили то, что хотели. Возможно, это была она. Возможно, это был он. Возможно, это было то, что остается при столкновении памяти и забвения, – воображение. Возможно, это просто было необъяснимо для обоих. Возможно, это был седьмой вопрос.

Глава 2

Еще в детстве мне было ясно, что мой отец не такой как все, что он через что-то прошел, но через что именно, об этом мы никогда по-настоящему не говорили. Тихий и сдержанный человек, который меня не наказывал, не поощрял, не ругал и не хвалил, он по большей части пребывал как бы в летучем состоянии – как будто находился одновременно здесь и не здесь, присутствовал и отсутствовал.

Он взирал на мир искоса. Для него мир представлял собой великую трагикомедию, в которой комедия становилась невыносимой благодаря трагедии, а трагедия оказывалась сносной благодаря комедии. Когда речь заходила о грустном или серьезном предмете, он робко улыбался, и его лицо словно выворачивалось наизнанку, и гармошка морщин превращала его глаза в неровные высохшие ягоды смородины, и из него изливался поток разных историй.

Даже когда я был ребенком, он уже казался мне невероятно старым, намного старше, чем отцы других детей, и на его губах появлялась робкая улыбка, и он рассказывал забавный случай с кем-то из жителей Кливленда, крошечного поселка георгианской эпохи[19], расположенного в лесной глухомани центральной части Тасмании, где он родился в месяц, когда Германия вторглась в Бельгию в 1914 году, и его рассказы придавали этому событию, этой трагедии более широкий общечеловеческий смысл.

Одним из персонажей его рассказов был Дафи Боннер, который хвастался, что может обогнать поезд, и, раздевшись догола, бежал в длинных трусах через кустарник рядом с экспрессом на Хобарт, но всегда отставал, и его фигура постоянно мелькала между эвкалиптов с тонкими стволами и скудной листвой, как в немой комедии Мака Сеннетта[20] той эпохи. А еще была миссис Баркер, такая бедная, что ни разу в жизни не видела мороженого, и во время поездки в Лонсестон на последние гроши купила семь рожков мороженого, по одному для каждого из своих детей, и, прежде чем сесть на поезд обратно в Кливленд, положила их в сумочку, где мороженое растаяло, превратившись в липкую белую массу.

А вот для рассказа о Нормальке Бертоне, который провалился в очко сортира в Хинтоке и, будучи слишком тщедушным, чтобы спастись, утонул в дерьме, и о его дорогом друге Микки Халламе, которого японцы выволокли из лагерной больницы и без всякой причины забили до смерти, заставив остальных военнопленных стоять и смотреть на это, он не мог найти ни нужных слов, ни даже своей обычной робкой улыбки. Такова жизнь.

Перво-наперво, вернувшись домой после окончания войны, мой отец совершил путешествие на поезде, объехав всю Тасманию вдоль и поперек. Возможно, он хотел повидать людей и места, которые, как он думал, ему не было суждено увидеть никогда. Возможно, для него было безмерной радостью то, что ему позволяли сидеть в их домах, на их кухнях, в их гостиных, на их задних дворах и почти ничего не говорить, и его согревала душевная доброта чужих людей, удивляли обыденные мелочи вроде проявления доброты, которые так легко было не замечать в силу их обыденности. Он бродил по тропическим лесам, он бродил по пляжам. Он ходил один, снова прикасаясь к родной земле, как будто это был некий священный ритуал, необходимый для продолжения жизни. Ни одно из этих мест не имело никакой ценности для остальных людей, они считались бесполезными для торговли и не представляли интереса для европейского искусства. Но даже в захолустных уголках острова, затерянного на краю света, в его никем не признаваемом очаровании сломленные войной люди заново постигали для себя, как жить дальше.

Чтобы жить дальше, Клайд Мак—, его приятель-военнопленный, устроился шкипером на «Мэй Куин», старое двухмачтовое суденышко, построенное еще во времена английских каторжан[21], и направлял его в бескрайние небеса и щемящую безмятежность залива Сторм[22], мимо гигантских волн Шипстерн-Блафф[23] и высоченных скал мыса Рауль, доставляя и вывозя товары и провиант из маленьких городков, выросших на месте заброшенных исправительных колоний, что встречались им по пути в Премайдене, Таранне, Нубине и Карнарвоне, прислушиваясь к ударам волн о борта парусника, поднимающегося и опускающегося в равнодушном океане, к шумливым косякам дельфинов, плескавшихся в волнах, и хохоча над выпрыгивавшими из воды кинжалами плавников голубых тунцов, которые испещряли небо здесь, и там, всюду! – будто исступленно подпрыгивая на каком-то подводном батуте.

[13] Фабианство – философско-экономическое течение, выступавшее за реформы капитализма с целью его постепенного преобразования в социализм. Уэллс был активным приверженцем фабианских идей.

[14]  Вторая жена Герберта Уэллса и мать его двух сыновей.

[15]  Угледобывающий район в Южном Уэльсе.

[16]  Родившаяся на Тасмании английская писательница и общественная деятельница (1851–1920).

[17]  Панкхёрсты – семья известных суфражисток, среди которых наибольшую известность приобрела Эммелин Панкхёрст (1858–1928), ставшая в Англии лидером движения за права женщин. Три ее дочери также стали активными суфражистками. Дора Марсден (1882–1960) – видная суфражистка.

[18] Эйс – в теннисе удачная подача, когда игрок сразу выигрывает очко.

[19]  Период британской истории (с начала XVIII по первую треть XIX в.), время правления королей Георгов I, II, III и IV.

[20]  Мак Сеннетт (1880–1960) – американский актер и кинорежиссер, звезда немого кино.

[21]  До середины XIX века Тасмания была местом ссылки английских каторжников.

[22]  Залив Сторм – крупный залив на юго-востоке Тасмании.

[23]  Участок юго-западного побережья Тасмании, известный своими исполинскими волнами, сегодня – популярное место для сёрфинга.