Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В своих воспоминаниях бывший руководитель московской парторганизации Ю. А. Прокофьев размышляет по поводу дискуссии вокруг совмещения должностей руководителей парторганизаций и Советов: «Возник вопрос: а где же тогда демократия? А если население не изберет партийного руководителя в Советы? На что Горбачев ответил: „Тогда из коммунистов — членов Советов должен избираться секретарь горкома или райкома“. Получалось, что партия должна идти за Советами!

<…> Зачем Горбачеву это было нужно, до сих пор остается непонятным. Думаю, он, как предусмотрительный политик, таким образом нейтрализовал оппозицию из секретарей областных и краевых комитетов партии, которые фактически лишались властных полномочий в своих регионах, заверив их, что они обязательно будут избраны председателями Советов.

Но когда в 1989 г. прошли первые выборы и значительная часть секретарей партийных комитетов вообще не попала в состав выборных органов, Горбачев выступил с другим тезисом: „Народ сам знает, кого избирать, и провалились те люди, которые этого заслужили“»[419].

Вопрос о совмещении постов руководителей советских органов и партийных комитетов отпал сам собой после отмены ст. 6 Конституции. Инициативу, в частности, проявил и председатель Верховного Совета СССР А. И. Лукьянов: «Естественно, что загрузка большой государственной работой, причем работой с депутатами различной политической ориентации, поставила передо мной вопрос о возможности оставаться в составе руководящих партийных органов, — пишет он в своих мемуарах. — Поэтому, когда в июле 1990 г. XXVIII съездом КПСС я был снова избран членом Центрального Комитета партии, мы с Н. И. Рыжковым поставили перед первым, после съезда, Пленумом ЦК вопрос о нецелесообразности избирать нас в состав Политбюро. Пленум поддержал это мнение. Изменение ст. 6 Конституции СССР о новой роли Коммунистической партии с необходимостью предопределило этот наш шаг»[420].

При оценке результатов выборов высшее политическое руководство страны абсолютизировало то обстоятельство, что среди избранных депутатов большинство составляли коммунисты. Это породило иллюзию успеха и упрочения положения партии как правящей. «Итоги выборов подтвердили приверженность нашего народа делу перестройки, подтвердили поддержку политики партии, направленной на перестройку. Об этом говорят и, так сказать, формальные итоги выборов, в том числе тот факт, что коммунистов среди кандидатов в депутаты и среди избранных народных депутатов оказалось значительно больше, чем на предыдущих выборах», — отмечал член Политбюро ЦК КПСС В. А. Медведев[421].

Однако выборы продемонстрировали и оборотную сторону медали: падение партийной дисциплины, как в общем, так и вследствие противостояния кандидатов друг другу во время предвыборной кампании. С мест поступали сигналы о разобщенности действий партийных организаций, замыкавшихся на узкотерриториальных интересах в пределах избирательного округа[422]. Победившие кандидаты сразу стали противопоставлять себя партийному аппарату, отвергать попытки проинструктировать их в республиканских ЦК и обкомах партии. Партийная фракция КПСС среди народных депутатов так и не была создана. Даже среди народных депутатов СССР, избранных от КПСС на Пленуме ЦК партии, треть не вошла в депутатскую группу коммунистов[423].

Впрочем, судя по воспоминаниям М. Горбачева, ее первоначально и не стремились создавать. Предполагалось, что деятельность народных депутатов-коммунистов не должна сводиться к проведению линии ЦК и Политбюро[424]. В своих мемуарах бывший руководитель московской парторганизации Ю. А. Прокофьев вспоминал о разговоре с членом Политбюро ЦК Л. Н. Зайковым накануне выборов народных депутатов СССР. «Не могу понять, — говорил Прокофьев. — Раньше все вопросы решал ЦК партии: готовил предложения, проекты законов, а Верховный Совет только их рассматривал, одобрял или не одобрял. Теперь Верховный Совет будет работать на постоянной основе, а ЦК — нет. Значит, депутаты Верховного Совета станут разрабатывать проекты законодательных актов, выносить их на съезды народных избранников. Как сложатся взаимоотношения между ЦК и Верховным Советом?» Зайков отвечал, что на Политбюро это не обсуждалось. А Горбачев очень нервно реагировал на такие вопросы[425].

Только в 1991 г. начали предприниматься попытки по объединению остававшихся еще на тот момент в партии депутатов в партийные группы (фракции коммунистов) в Советах народных депутатов. Так, рассматривая вопрос о кадрах Советов 10 апреля 1991 г., Секретариат ЦК КПСС предлагал покончить с практикой, когда кандидаты-коммунисты соперничают друг с другом на выборах, поддерживать общими усилиями парторганизаций одного кандидата, переходить к утверждению парламентской дисциплины для членов КПСС «при голосовании важных вопросов», рассматривать парламентскую деятельность как часть партийной работы[426].

Особенностью Советов в период перестройки стало то обстоятельство, что, имея абсолютное большинство в них, компартия стремительно утрачивала контроль над ними. Между ними и партией начинается политическое противостояние. Происходит открытое политическое и социальное расслоение коммунистов и депутатов, причем, судя по тому, что Советы чуть дольше пережили партию, расслоение и противоборство в последней шло более быстрыми темпами.

В КПСС, как в свое время (слишком поздно) стало понятно реформаторам, была не одна партия. Ей самой предстояло пройти процесс размежевания, покуда из нее не выделились силы, способные заменить ее в качестве правящей партии. КПСС, по большому счету, на определенном этапе перестала рассматриваться реформаторами правящей (вопреки всему, что объявлялось публично). М. Горбачев говорил: «Даже если мы сумеем завоевать на выборах большинство — а мы можем и должны действовать, чтобы завоевать большинство и сохранить свое положение правящей партии, — даже в этом случае целесообразно идти на сотрудничество с беспартийными депутатами, представителями других, признанных по закону политических течений, искренне озабоченных судьбой страны. Покончить с сектантскими настроениями, навсегда вытравить их из сознания партработников и всех коммунистов»[427].

Партии предлагалось идти на поводу у беспартийного избирателя, в условиях альтернативности делать ставку на наиболее популярных у избирателей кандидатов, на тех, кто имеет большую вероятность получить их поддержку. Партийность (понимаемая не формально, с точки зрения принадлежности к партии) кандидата при этом всячески затушевывалась ссылками на «честность», «конструктивность» предпочтительного кандидата. Достаточно было «оказаться на виду», проявляя ту или иную форму активности, продемонстрировать «активную жизненную позицию», чтобы уже претендовать на поддержку партийными органами. «Смысл избирательных кампаний — выбор действительно лучших, наиболее подготовленных для государственного управления людей, — было записано в постановлении апрельского (1991 г.) объединенного Пленума ЦК и ЦКК КПСС „О работе коммунистов в Советах народных депутатов“. — КПСС из этого и исходит, выдвигая своих кандидатов и поддерживая других»[428].

Таким образом, при выдвижении и избрании в органы власти уже не имели значения ни социальная принадлежность, ни партийность кандидата, ни то, способен он или нет «лучше» других кандидатов провести единую линию партии. Никакой единой линии в это время уже не было, а политика партии складывалась из уступок и компромиссов, фиксирующих только на время определенный этап в борьбе за власть.

В КПСС возобладала линия, что партия не должна иметь «монополию на власть, собственность и истину», а должна делить ее с другими силами, добровольно «отделиться от ряда властных структур»[429]. «Главное состоит в том, что партия, оставаясь правящей, перестает выполнять функции органов власти, действует через Советы, а в самой партии развивается социалистический плюрализм мнений»[430]. «Общенародное государство сегодня… осуществляет перераспределение функций политической системы между другими ее институтами»[431].

Это можно даже назвать своеобразным страхом перед всей полнотой власти, а значит, ответственности за проводимую политику, особенно в условиях нарастающего экономического кризиса. Иначе как объяснить следующую позицию члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС Г. В. Семеновой на страницах официального издания — в журнале «Известия ЦК КПСС»: «Не властна партия простым приказом или действием перекрыть поток обвинений в свой адрес, запретить рождение других некоммунистических партий и движений, навязать свое мнение редакции газеты или местному Совету»[432]. Это было не просто признание факта, но и фактически нежелание бороться за власть, в которой виделось однозначное проявление столь «страшного» монополизма.

Чем хуже шли дела в стране, тем больше коммунистов, и не только на низовом уровне, старались отмежеваться от партии. Каждый новый компромисс в борьбе отсекал от партии новый пласт поверивших в перестройку людей, в том числе и в высших эшелонах власти, в том числе и среди соратников Горбачева, по-разному представлявших ее цели. Это было естественное размежевание социальных интересов по мере того, как в результате экономической реформы изменялась социально-классовая структура общества. Каждый новый компромисс в борьбе менял соотношение сил, укрепляя одни, подчиняя другие, отсекая третьи.

Анархизм в КПСС проявился не только в отрицании руководящей роли партии по отношению Советам, но и в отказе от борьбы за коммунистические Советы. Советам предлагалось «эффективно работать в условиях политического плюрализма и многоукладной экономики». А при осуществлении власти «в интересах всех граждан» им предлагалось опираться «на органы территориального общественного самоуправления, на институты прямой демократии»[433], но только не на правящую партию. Это понятие вообще потихоньку исчезало из политического лексикона, поскольку стало ассоциироваться с проявлением «монополизма» в политике.

Даже новая редакция ст. 6 Конституции СССР, ликвидировавшая руководящую роль партии, не предполагала ситуации, при которой эту роль возьмет на себя другая политическая партия. Коммунистическая партия Советского Союза и другие политические партии и общественные организации ставились всего лишь рядом друг с другом, наравне могли «через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах» участвовать «в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами»[434].

Многопартийность была понята как «разделение власти и ответственности» на равной основе между всеми партиями, без стремления их к монопольному положению. При этом отрицалась межпартийная борьба, предполагалось, что даже в условиях социально-политической конкуренции вновь возникающие партии будут стремиться к сотрудничеству и диалогу, что, как известно, противоречит назначению партии как института, стремящегося к власти. КПСС демонстрировала готовность к политическому диалогу и сотрудничеству со всеми, «кто выступает за обновление социалистического общества». Эту формулировку из проекта Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду пытались поставить под сомнение некоторые члены ЦК: не преждевременно ли партия отказывается от «монополии», что следует понимать под обновлением социалистического общества, если за него выступают даже откровенные антикоммунисты. На эти сомнения Горбачев отвечал категорично: «не мы с вами тут решаем: разрешить или не разрешить». Кто решает? Горбачев отвечает: «Мы же только высказываем пожелания к возможному будущему закону. Закон примет Верховный Совет, а не мы с вами здесь» на Пленуме[435].

Горбачев не подумал, что говорил об этом, будучи генеральным секретарем ЦК и председателем Верховного Совета СССР, в котором подавляющее большинство были членами КПСС. Иметь такое большинство и отказываться от права на власть значило вольно или невольно подталкивать депутатов к выходу из партии, чтобы, не дай боже, не обвинили в монополизме.

Если правящая партия добровольно отказывается от власти, значит, ее место рано или поздно займут другие политические силы, которые еще не факт, что согласятся ее с кем-то делить. Впрочем, Горбачев предусматривал такую ситуацию, когда «общественное развитие само может поставить такой вопрос» о возвращении к «монопольному положению». Но предлагал не оговаривать это конкретными сроками, не объявлять это целью и не вырабатывать пути ее достижения[436]. Это вело к еще большему политическому разоружению партии перед активизирующейся антикоммунистической оппозицией.

Даже в 1991 г., когда уже открыто шли процессы консолидации антикоммунистической и антисоветской оппозиции, провозглашавшей своей целью «ликвидацию тоталитарного режима», на места из центральных органов партии шли противоречивые установки. Так, по поводу учредительной конференции «Демократического конгресса» (26–27 января 1991 г.), участники которого открыто призывали к разрушению единого союзного государства, отдел ЦК КПСС по связям с общественно-политическими организациями рекомендовал партийным комитетам «решительно и гласно» отстаивать партийную позицию по принципиальным вопросам, в то же время «во имя достижения гражданского согласия (с антикоммунистами! — Примеч. А. Ч., В. С.) не отказываться на местах от диалога». При этом предлагалось не ограничиваться политическими контактами, а использовать возможности совместной работы при «ЛЮБОМ (выделено авт.) виде конкретной деятельности»[437].

Партийному руководству все казалось, что непримиримая оппозиция — это только отдельные лидеры, которых можно легко политически изолировать. Такие заблуждения еще можно было оправдать в 1989 г., когда сама идея многопартийности воспринималась в обществе неоднозначно. Но не в 1991 г., когда становилось ясно, что борьбу против партии ведут уже не отдельные личности, а объединенная оппозиция, выступающая со своими программными заявлениями, имеющая серьезное представительство в органах власти, а кое-где (как, например, в Прибалтике) пришедшая к власти.

На мартовском (1990 г.) Пленуме ЦК КПСС, который рассматривал вопрос о ст. 6 и 7 Конституции СССР, Н. Назарбаев предложил все-таки «прописать» определение правящей партии. В его варианте оно звучало так: «Руководящая (или ведущая) партия имеет право формировать исполнительные органы власти, вырабатывать политическую линию внешней и внутренней жизни. Она несет полную ответственность перед народом страны за результаты своей деятельности». Однако предложение Назарбаева не было поставлено на голосование членов ЦК, а М. Горбачев отнесся к нему с иронией: тому, видите ли, «жалко расставаться с руководящей и направляющей ролью»[438].

Отрицание права партии на единоличную власть — это чистой воды анархизм, а не коммунизм. Превращение коммунистической партии в парламентскую, да еще стремящуюся быть не правящей (иначе это трактуется как «монополия власти»), а непременно в коалиции с другими (при этом круг их конкретно не определялся, а мог быть сколь угодно широким) — это заимствование социал-реформистской политической традиции. Однако она пригодна для буржуазных демократий с их развитыми системами политического представительства крупного бизнеса. В советской практике она могла лишь вести к отлучению коммунистической партии от власти, но в условиях полулегального существования частного бизнеса, мелкого еще по своей природе (хотя и достаточного, чтобы дезорганизовывать систему) не могла еще дать настоящего парламента.

В своих мемуарах М. Горбачев так формулирует тогдашние свои мысли о том, как лишить партию власти: «В действительности Советы и партия с точки зрения их места в политической системе СССР находятся в разных плоскостях. Если Советы принадлежат к числу государственных институтов, то КПСС — общественно-политическая организация. Поэтому рассуждать о том, кто из них выше, это значит пренебрегать сколько-нибудь серьезной постановкой вопроса. Партия есть партия, парламент есть парламент»[439]. Странно, что Горбачев не подумал, что в любой парламентской республике есть правящие партии или партийные коалиции, решениям которых подчиняется вся депутатская законотворческая деятельность.

Понятие «партия — руководящая и направляющая сила советского общества» было в годы перестройки заменено на «партию как политический авангард», передающую Советам как «органам подлинного народовластия» всю полноту государственной власти. «Партия может жить и играть авангардную роль в обновляющемся обществе только как демократически признанная сила, — говорил М. Горбачев на февральском (1990 г.) Пленуме ЦК КПСС. — Это означает, что ее положение не может быть навязано и узаконено конституционно»[440]. Что это значило? Признание партии «всей демократией»? То есть всеми социальными группами и классами общества? В равной степени? Но такого нет ни в одной стране мира. По признанию помощника Горбачева А. Черняева, в слове «политический» была заключена идея «превращения партии из государственной организации в общественную, „освящающую“ путь к „новому социализму“ не принуждением, а своим моральным и идейно-теоретическим влиянием», т. е. опять же лишенную важных властных функций. В одну из многих, т. е. в парламентскую партию, хотя это определение, как пишет А. Черняев, до поры до времени вызывало возражение Горбачева и его окружения[441].

Партии, представляющие интересы определенных классов, всегда стремятся к такой структуре власти, которая отражала бы объективный вес этих классов в обществе, их господствующее или подчиненное положение. От остальных сил требуется компромисс, т. е. в той или иной степени согласие с их властным положением. При этом правящая партия может в той или иной мере учитывать позиции других партий, представленных в политической системе, вести с ними переговоры, создавать коалиции, даже правительственные, совместно бороться с несистемной («неконструктивной», «непримиримой» оппозицией). Законы всего лишь оформляют и защищают эту систему власти. Провозглашать «авангардную роль партии» без права на узаконенную, в том числе конституцией, власть значило обрекать ее на роль не авангарда, а арьергарда иных сил, открыто ведущих борьбу за власть. Но партия и не должна стремиться закрепить свой правящий статус законом, «партия работает» — вот в чем ее назначение, говорил о ней Горбачев[442]. И даже если бы перед ней замаячила перспектива завоевать власть, ей следовал бы сразу сигнал к отступлению. Компромиссы — удел слабых партий, либо теряющих власть, либо не уверенных и не желающих ее завоевать. Судьба КПСС это подтвердила. Любопытно в этой связи свидетельство Ю. А. Прокофьева, в разговоре с которым будущий член Государственного комитета по чрезвычайному положению(ГКЧП) и руководитель КГБ СССР В. Крючков, говоря о возможном введении чрезвычайного положения в стране, совершенно четко сказал, что партия не должна в этом участвовать и представители партии не войдут в состав комитета. «Партия должна быть в стороне от этого дела. Это дело чисто государственное», — цитирует Прокофьев ответ Крючкова[443].

Противопоставление Советов партии в условиях еще не сформированной многопартийности, когда правящая партия уже утратила свое положение, а ее ниша оказывалась пока не занятой, повело лишь к тому, что представительные органы превратились в арену столкновения не партийных, а групповых, индивидуальных, отраслевых, корпоративных, территориальных, национальных и прочих интересов. Их фрагментарность сама по себе уже придавала политической борьбе стихийный и непримиримый характер. Но именно на их основе стали складываться в новых Советах первые фракции, группы, коалиции и т. п. «Это было естественным отражением множественности социальных интересов в обществе, — вполне, кстати, по-марксистски напишет в 1995 г. своих мемуарах М. Горбачев. — <…> Ну а за выявлением групповых (или классовых) интересов должно было последовать формирование движений или партий»[444].

Их нужды со временем вывели бы снова на проблему партийного структурирования с правящей партией во главе. Но поскольку создать влиятельные и массовые партии вне КПСС и из некоммунистов несмотря на все попытки не удалось, главный удар был сосредоточен против КПСС. Настоящая многопартийность могла сложиться только на базе КПСС. Более 80 % народных депутатов-коммунистов, которые, по замыслу авторов политической реформы, должны были засвидетельствовать подтверждение авангардной роли КПСС в обществе, стремительно превращались в антикоммунистов.

Формальный подход к результатам выборов затушевывал тот факт, что приверженность перестройке выражалась в разном понимании целей и задач политики перестройки, как в обществе, партии, так и в команде реформаторов, что объясняется различиями социальных интересов. Но на них как раз меньше всего обращалось внимание во имя превратно понятого «консенсуса». В апреле 1991 г. объединенный Пленум ЦК и ЦКК КПСС признал ошибочность взгляда, что «КПСС, сделав редкий по смелости в истории политических партий шаг, будет оставаться общепризнанным авангардом». Неверной оказалась оценка «подлинного состояния нашего общества», не учитывалась «степень его расслоения, уровень политической и правовой культуры»[445].

[419] Прокофьев Ю. А. Указ. соч. — С. 208, 209.

[420] Лукьянов А. И. Указ. соч. — С. 14–15.

[421] Аргументы и факты. — 1989. — № 17. — С.2.

[422] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 342. Д. 243. Л. 40.

[423] Постановление объединенного Пленума ЦК и ЦКК КПСС от 25 апреля 1991 г. «О работе коммунистов в Советах народных депутатов». — С. 22.

[424] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995.

[425] Прокофьев Ю. А. Указ. соч. — С. 80.

[426] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 75. Л. 132.

[427] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 17.

[428] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 6. — С. 23.

[429] Коммунист. — 1989. — № 13. — С. 18.

[430] Бурлацкий Ф. М., Галкин А. А., Красин Ю. А., Плетнев Э. П. Указ. соч. — С. 225.

[431] Там же. — С. 210.

[432] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 11. — С.6.

[433] Постановление объединенного Пленума ЦК и ЦКК КПСС от 25 апреля 1991 г. «О работе коммунистов в Советах народных депутатов». — С. 20.

[434] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 5. — С. 53.

[435] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 51–53.

[436] Там же. — С. 84.

[437] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 353. Д. 250. Л. 10.

[438] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 5. — С. 53.

[439] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 14.

[440] Правда. — 1990. — 6 февраля.

[441] Черняев А. С. Указ. соч. — С. 241.

[442] Известия ЦК КПСС. — 1990. — № 3. — С. 52.

[443] Прокофьев Ю. А. Указ. соч. — С. 243.

[444] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 14.

[445] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 6. — С. 18.