С точки зрения официальной идеологии, в стране строящегося коммунизма не могло быть классовых противоречий. И уж тем более каких-либо «пережитков капитализма» или даже совершенно архаичных, доиндустриальных. «Мы же сейчас подготовлены политически, опытом жизни в социалистическом обществе, — успокаивал советских людей М. Горбачев в начале перестройки. — Мы же пришли к этому этапу перестройки не откуда-то — разъединенными, придерживающимися различных идеологий, различных ценностей, политических взглядов, мы все — поколения социалистического периода, и наш главный капитал сформировался здесь. И надо этот капитал использовать. Может быть, это самая уникальная возможность. Такой сплоченностью располагает единственное общество в мире, каким является Советский Союз»[468].
Но провозглашение общедемократических принципов на практике приводило сначала к противопоставлению интересов различных групп и институтов советского общества, затем усилению их противоречий и конфликтности, перераставших в открытую непримиримую борьбу. Реформаторское крыло, разрабатывавшее проект политической реформы, недооценило социальные противоречия советского общества. Так, выступая на совещании в ЦК КПСС по вопросам подготовки и проведения выборов народных депутатов СССР 21 декабря 1988 г., член Политбюро и секретарь ЦК КПСС В. А. Медведев призывал партийные организации на местах при проведении идеологической работы «способствовать не усилению разногласий, не выпячиванию противоречий, а консолидации всех сил общества, выступающих за перестройку и обновление»[469].
Ошибка здесь состояла в том, что нельзя было идти на внедрение принципа альтернативности при выдвижении кандидатов, предвыборных программ, ожидая, что между ними не может быть серьезных разногласий и противоречий. Как это ни парадоксально, горбачевское окружение, поощряя альтернативность, само оставалось в рамках безальтернативного мышления. Вместо того чтобы четко делать выбор в пользу одной альтернативы и требовать от партии единства действий в отношении этой альтернативы и консолидироваться против других альтернатив, было заявлено о самоценности каждой из них и равнозначности их друг другу. Поэтому партийным организациям на местах хотя и предлагалось «учесть имеющийся опыт», но при этом предоставлялось «больше свободы в выборе средств и форм идеологической работы в предвыборный период», предлагалось «не навязывать для всех одну и ту же рекомендацию»[470].
На этом же совещании с инструктивным докладом выступил кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС Г. П. Разумовский[471]. По мнению Г. П. Разумовского, избирательная кампания — это «незаменимый стимулятор демократии», «возможность широко вовлечь миллионы людей в активный политический процесс». Таким образом, вновь между социализмом и общедемократическим движением масс ставился знак равенства. Поскольку «каждый демократический шаг поднимет из глубин народа целый поток встречной инициативы», было «важно сразу же поставить дело так, чтобы эта борьба велась в рамках социалистической морали, на принципах уважения чести и достоинства каждого советского человека». Таким образом, партийное руководство заботило только то, что на выборах те или иные кандидаты могут отступать от норм нравственности. Вот такое представление о политике как о борьбе нравственных и безнравственных людей предъявлялось первым секретарям, которым предстояло заниматься выдвижением кандидатов, организационной, идеологической работой на выборах.
Г. П. Разумовский предупреждал секретарей, что «будут ситуации, когда партийным организациям придется, проявляя такт, следить лишь за этической стороной избирательной кампании». Фактически это означало принижение идеологической и политической сторон предстоящей кампании, обезоруживало партийные организации перед возможными столкновениями не только на идейно-политической почве, но и, что более существенно, на социальной. Последнее отметалось сразу. «Неприемлемо противопоставление так называемым „официальным“ кандидатам кандидатов якобы от „народа“», — инструктировал Г. П. Разумовский. Очевидно, что такого противопоставления не случилось бы, если бы партийные органы целиком взяли на себя функции по выдвижению, ведению кандидатов и организации за них голосования. Но это означало бы взятие на себя аппаратом определенных функций регламентации избирательного процесса. А это значило бы навлечь на себя упреки критиков «командно-административной системы», против которой, как объявлялось, и затевалась политика демократизации.
Все это могло привести вообще к дистанцированию партийных комитетов от всякого «официального» выдвижения, «официальной» поддержки (во всяком случае, открытой) строго определенных кандидатов, подталкивало к работе со всеми кандидатами (в том числе с самовыдвиженцами), что еще более размывало идейное ядро партийности, порождало идейную всеядность, неразборчивость, страх навлечь на себя гнев «народа». Партия пасовала перед беспартийностью масс, делая вынужденно ставку не на наиболее идейно выдержанных кандидатов, а на наиболее популярных среди массы избирателей. При этом партийным комитетам просто физически не удалось бы в равной мере уделить внимание всем кандидатам. А поскольку не удалось бы обеспечить равных условий, а главное, возможностей для всех кандидатов, неизбежно началось бы их противопоставление, чего так хотелось избежать М. С. Горбачеву и его окружению.
«Если раньше партия до мелочей опекала предвыборный процесс, — пишет в своих мемуарах Е. Лигачев, — то теперь, при переходе к альтернативным выборам, она <…> почти полностью отстранилась от участия в политической борьбе. Это было поразительно! Во всех странах развитой демократии именно в предвыборный период, когда нарастают острота, накал борьбы, происходит активизация партийных структур. У нас же случилось наоборот!»[472] По воспоминаниям бывшего руководителя московской парторганизации Ю. А. Прокофьева, «когда готовили выборы, орготдел и отдел пропаганды и агитации ЦК запрещали партийным органам вмешиваться в подготовку выборов, мотивируя тем, что „у нас одна партия, и наш народ сознательный“»[473].
К этому фактически подталкивало партийные комитеты на местах само Политбюро устами Г. П. Разумовского: «Идти не от цифры, а от живых людей, советоваться с народом, знать настроения коллективов, различных общественных групп — такой путь демократичен, понятен, эффективен». Отказ от разнарядок, которые почему-то однозначно были отождествлены с формализмом, был понят как отказ от регламентации вообще. Имея в виду последнюю отчетно-выборную кампанию в партии, Г. П. Разумовский заявлял: «Мы убедились, что отсутствие регламентации сделало выборы более естественными, живыми, состязательными». Поскольку без какой-либо регламентации не ведется никакая деятельность, подобные установки подталкивали партийные организации к самодеятельности, стихийности в таком важном политическом мероприятии, как выборы народных депутатов. Причем заранее еще не избранные депутаты объявлялись достойными, поскольку якобы «сама жизнь расставит все по своим местам». Г. П. Разумовский выражал уверенность, что в новом депутатском корпусе будут депутаты из рабочих, колхозников, интеллигенции, женщины, молодежь, коммунисты и беспартийные и т. д.
Такая позиция логично вытекала из основного идеологического постулата об «общенародном социалистическом государстве». Значит, в органах власти должен быть представлен весь народ. Но такого не было и нет ни в одной стране мира, даже там, где действуют те или иные более менее регламентированные системы пропорционального представительства. Ни в одной стране, кроме тех, где правящие компартии брали на себя функцию регулирования социального состава выборных органов власти, не было и нет системы политического представительства ВСЕХ классов и социальных групп в соответствии с их долей в структуре населения. Нигде и никогда, при любой системе, ограниченного или «широкого представительства республик, краев, областей, наций и народностей, общественных организаций», представительные органы власти не объединяли «людей, умеющих отражать общенародные интересы» в классово разделенном обществе. Таким образом, демократия была понята инициаторами политической реформы анархически, что неизбежно должно было усилить процессы размежевания в советском обществе.
Уже первая выборная кампания 1989 г. свидетельствовала об усилении тенденции противопоставления и взаимного отчуждения различных групп общества: рабочие не голосовали за рабочих, а интеллигенция — за интеллигенцию. Одни руководители состязались с другими, одни группы интеллигенции с другими группами интеллигенции, одни кандидаты-рабочие с другими кандидатами-рабочими и т. д. по нарастающей. Вопрос о соответствии депутатского корпуса социальной структуре общества уже не возникал. В своих воспоминаниях о «рождении советского парламента» А. Собчак так описывает этот момент предвыборной борьбы: «Балтиец явно наберет куда больше очков. Он говорит неловко, но прямо: я, мол, за рабочих, я буду защищать их интересы, я считаю, что интересы рабочих должны защищать рабочие, а всякие профессора не знают, как рабочие живут»[474].
Выборы со всей ясностью показали мнимость провозглашавшегося «идейно-политического и морального единства советского общества». Конечно, это еще не было четким осознанным проявлением классового сознания, но обозначало тенденцию размежевания уже не только по идейным основаниям, но и по социальному признаку: по принадлежности человека, кандидата на высшие выборные должности к определенному социальному слою. Кого поддерживать в этой борьбе: рабочего или профессора, тем более если они оба коммунисты, тем более если провозглашается «общенародный» характер советского государства?
Дезориентировало то, что подавляющее большинство кандидатов были членами партии. После выборов в Политбюро даже возобладала точка зрения, что они стали безусловной победой партии, поскольку более 80 % избранных были членами КПСС, что существенно превышало численность коммунистов в прежнем составе Верховного Совета СССР[475]. Однако, как показали последующие события, это была не победа партии, а шаг к ее поражению и отлучению от власти руками… самих коммунистов.
Во-первых, такое представительство членов партии в высшем законодательном органе вело к отчуждению основной массы беспартийных от власти, что противоречило марксизму-ленинизму, провозглашавшему идеалом участие каждого трудящихся в делах управления социалистической республикой. Во-вторых, партия теперь могла рассматриваться как едва ли не единственный канал политической мобильности, позволяющий общественно активным гражданам рассчитывать на прохождение в народные депутаты. В-третьих, депутаты, обязанные своему продвижению партийным комитетам (а выдвинутые от общественных организаций — тем более), оказывались наиболее подверженными колебаниям партийного курса, бездумно «во имя консенсуса» следуя всем новациям горбачевских реформаторов.
Парадокс ситуации состоял в том, что в условиях однопартийной системы КПСС соперничать было не с кем. Поэтому коммунистам приходилось конкурировать друг с другом во имя принципа альтернативности. Многие депутаты-коммунисты, поскольку их не выдвигали, за них не боролись собственные партийные организации, а предвыборная программа была основана на их личных воззрениях, считали, что никакими обязательствами перед партией они не связаны. Многие из них не желали поддерживать (прямо или скрытно) публиковавшиеся предвыборные платформы областных, районных, городских парторганизаций. Понятно, что в достаточно жестких условиях предвыборной конкуренции требования партийной программы и устава уступали интересам иного порядка, что еще более подрывало дисциплину и единство партии.
На выборах все большую роль играли не социальное положение кандидата и его партийная принадлежность, а умение подать себя в выгодном свете и говорить избирателям то, что они хотели услышать. Факт же принадлежности к КПСС мог даже дискредитировать кандидата. Так, по данным Института социологии АН СССР, при выборе избиратели руководствовались: привлекательностью избирательной программы (40 % опрошенных), личными качествами кандидата (36 %). Но вместе с тем немало людей (19 %) выбирали конкретного кандидата потому, что он не был членом партии[476].
Многих кандидатов в депутаты вычеркивали из бюллетеней только «за должность». Негативное отношение к партийному аппарату в 1990 г. стало своеобразным стереотипом мышления, так как такое отношение воспринималось априорно, без подтверждения личным опытом общения. По данным социологов АОН, только 10–12 % опрошенных избирателей имели личные или деловые контакты с работниками партийных органов, а 9/10 беспартийных трудящихся получали сведения о них только через средства массовой информации, в которых преобладали публикации и передачи критической направленности по отношению к партийным руководителям[477].
Поэтому подавляющее большинство мандатов, доставшихся коммунистам, не служит показателем победы КПСС на выборах, так как избиратели, как показали опросы общественного мнения, голосовали за конкретного кандидата, не придавая особого значения его партийной принадлежности. Немаловажное значение имел и тот факт, что депутаты с партийным билетом далеко не были едины в своих взглядах, а чем выше был ранг партийного работника, тем большей становилась вероятность его неизбрания.
Тем не менее выиграть в этой борьбе могли кандидаты, наиболее близко стоящие к организационным и материальным ресурсам, к механизмам их перераспределения или заручившиеся поддержкой тех, кто ими обладал и распоряжался. Такую функцию «просеивания» кандидатов в ходе избирательной кампании 1989 г. могли выполнять окружные собрания, а потому дальнейшая борьба во многом зависела от их представительности. Состав участников окружного предвыборного собрания формировался по трем разным квотам: от трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, от трудовых коллективов, не выдвигавших кандидатов, и от населения. При этом у трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, квота была наиболее высокой. Бо́льшая часть кандидатов была сконцентрирована в округах, где было много предприятий и организаций. Тем самым кандидаты, выдвинутые трудовыми коллективами нескольких предприятий, получали заметное преимущество.
Таким образом, состав окружных собраний зачастую не отражал фактического состава избирателей. Как сообщал, например, в ЦК КПСС секретарь Пермского обкома партии Б. Демин, количество рабочих на окружных собраниях не превышало 20–25 %. Бывало и так, что советы трудовых коллективов делегировали своих представителей на окружные собрания по принципу: «кто посвободнее на работе»[478]. Поскольку предвыборная агитация происходила без отрыва от основного места работы, трудно было подобрать и организовать деятельность доверенных лиц кандидатов.
Наиболее сложным было выдвижение собраниями по месту жительства. Для их организации требовалась инициатива либо самой избирательной комиссии, либо органа общественной самодеятельности населения. Например, в Тюменской области не состоялось ни одного собрания по месту жительства для выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР. Там, где собрания избирателей по месту жительства все-таки состоялись, большого влияния на ход избирательной кампании они не имели. Самостоятельного выдвижения эти собрания не производили, а лишь обсуждали кандидатуры, выдвинутые заранее в трудовых коллективах. В Омске прошло всего два таких собрания. Основной причиной непопулярности такой формы выдвижения объявлялось отсутствие организаций общественной самодеятельности по месту жительства[479].
Выборы делегатов от населения проходили в рабочее время, что затрудняло участие в них работающих жителей, зачастую их проводили руководители коммунальных служб и ветеранских организаций. Лишь в очень небольшом числе округов предвыборные собрания откликались на призыв демократической общественности — представить к регистрации всех выдвинутых кандидатов, т. е. отказаться от роли фильтра и не лишать граждан возможности самим сделать выбор[480].
Очевидно, что по мере разгосударствления собственности, коммерциализации деятельности организаций, особенно тех, в чьих помещениях могли бы собираться избиратели, а тем более после приватизации, реализовать свое право на выдвижение, агитацию или отзыв депутата стало бы еще сложнее. Таким образом, даже выборы от трудовых коллективов не давали автоматического роста рабочей прослойки в представительных органах власти.
Надо отметить, что чем более высокой была степень конкурентности, тем меньше было шансов на выборах у кандидатов из рабочих и крестьян. Так, на российских выборах 1990 г. степень конкурентности была значительно выше, чем на союзных выборах годом ранее. На этапе выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР около 190 избирательных округов оказались безальтернативными, после проведения окружных предвыборных собраний число безальтернативных округов увеличилось до 384. Ко дню голосования это число возросло до 399 (около 27 %). В большинстве округов (952) конкурировали всего по два кандидата. Всего по 750 территориальным округам баллотировался 1431 кандидат, по 750 национально-территориальным — 1419 кандидатов[481]. На 1068 мандатов российских депутатов баллотировались 6705 кандидатов (в среднем 6,3 кандидата на один мандат). Безальтернативных округов было всего 33[482]. В результате рабочих и крестьян среди народных депутатов стало еще меньше.
Дело не только в их низкой политической конкурентоспособности. Просто российские выборы происходили тогда, когда уже не было статьи в Конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС», поэтому и роль партийных комитетов в организации и проведении предвыборной кампании объективно уже не могла быть той, что еще годом ранее. Да и механизм окружных предвыборных собраний во время российских выборов уже не применялся.
Это доказывает, что без своей классовой партии рабочий класс не просто теряет власть, но утрачивает сколько-нибудь значимое политическое представительство своих интересов. Его представительство, пропорциональное доле в населении и экономической роли, могло обеспечиваться правящей партией, которая посредством разнарядок регулировала состав представительных органов, да еще при этом сохраняла собственное единство. А оно в это время уже трещало по швам. «Все мы, члены Политбюро, недооценили в тот период складывавшуюся обстановку. Шла напряженная, первая в нашей жизни альтернативная предвыборная борьба, а нам внушали: потише, потише…» — сокрушался впоследствии Е. Лигачев[483].
Вразрез с принципом свободных, прямых и равных выборов были избраны в 1989 г. 750 народных депутатов СССР от общественных организаций. По 100 депутатов избирались от 19-миллионной КПСС, от 26-миллионного комсомола и от почти 200 миллионов членов профсоюзов. Члены руководящих органов этих организаций получали возможность неоднократного голосования во время выборов. В то время как трудящиеся получали возможность голосовать только однажды и только по месту жительства. По признанию М. С. Горбачева, было опасение, что иначе оказались бы забаллотированными некоторые члены тогдашнего партийного руководства. Был, как сейчас выясняется, и другой замысел: те самые 100 депутатов, избранные по партийному списку, и должны были представлять партию как общественную организацию[484].
Фактически, ратуя за «консолидацию», авторы политической реформы наносили удар по партии путем противопоставления одних групп коммунистов другим. Это противопоставление с каждым съездом народных депутатов, с каждой сессией Верховного Совета только углублялось и переросло в непримиримую борьбу между разными фракциями членов партии в Советах.
Были ли замечены признаки нарастающего социального раскола? Да. Но акцент поначалу делался не на это, а на действительный общедемократический подъем в стране. Так, в письме ЦК КПСС «К партийным организациям, ко всем коммунистам» (сентябрь 1989 г.) говорилось: «Перестройка пошла вглубь, главное ее достижение — это сам распрямившийся народ, преодоление апатии и отчужденности, неизмеримо возросшая активность советского человека»[485]. В то же время отмечалась и негативная тенденция: «Многие партийные организации утратили политическую инициативу, замкнулись в себе вместо того, чтобы включиться и возглавить широкий демократический процесс»[486]. Важно было понять причины этого.
А дело заключалось в том, что этот процесс действительно активизировал разные группы общества, позволил заявить о себе разным позициям и интересам, в том числе и взаимоисключающим. Как должна была реагировать на это партия, если в действительности шел раскол, а из центра спускались установки не допускать противопоставления, нарушения единства, т. е. того, что побуждало усомниться в том, в какой мере новый депутатский корпус может отражать «общенародные интересы»? Естественно, что партийные комитеты, непосредственно втянутые в разворачивающуюся борьбу на выборах, введенные в заблуждение поступающими «сверху» установками, порой просто не знали, как действовать в конфликтных ситуациях, как реагировать на те или иные звучащие позиции, пытались либо сглаживать возникающие противоречия, либо устраняться от них. Потому и констатировалось в письме ЦК, что у партийных организаций «появилась своего рода массобоязнь»[487].
Становилось очевидным, что одним словом «демократия» идущие в обществе процессы размежевания не объяснишь. Объяснение же их с точки зрения классовой, как порожденных легализацией разных социально окрашенных форм демократии — рабочей, крестьянской и буржуазной было немыслимым, ибо от классового подхода как инструмента политики в советском обществе партия давно уже отказалась.
[468] Горбачев М. С. Твердо идти дорогой перестройки и углубления демократии: сб. материалов о поездке М. С. Горбачева в Латв. и Эст. ССР, 17–21 февраля 1987 г. — М., 1987. — С. 12.
[469] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 341. Д. 98. Л.9.
[470] Там же.
[471] Там же. Л. 15–27.
[472] Лигачев Е. К. Указ. соч. — С. 85.
[473] Прокофьев Ю. А. Указ. соч. — С. 80.
[474] Собчак А. А. Указ. соч. — С. 17.
[475] Леванов Б. В. Политическая система СССР: история, проблемы, пути совершенствования. — М., 1989. — С. 34.
[476] Величко С. А. Указ. соч. — С. 111.
[477] Там же. — С. 170.
[478] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 342. Д. 243. Л. 42.
[479] Величко С. А. Указ. соч. — С. 84–86.
[480] Иванченко А. В., Любарев А. Е. Российские выборы от перестройки до суверенной демократии. — М.: Аспект Пресс, 2006.
[481] Иванченко А. В., Любарев А. Е. Указ. соч. — С. 24.
[482] Там же. — С. 33.
[483] Лигачев Е. К. Указ. соч. — С. 88.
[484] Горбачев М. С. Жизнь и реформы. — М.: Новости, 1995. — Гл. 14.
[485] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 342. Д. 77. Л.3.
[486] Там же. Л.4.
[487] Там же. Л.5.