Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот тут их преимущества (широкий кругозор, высокий интеллектуальный уровень, ораторские способности) оборачиваются минусами: индивидуализмом, оторванностью от реальных интересов основных социальных групп, недостаточностью политического опыта. Интеллигенция оказывается заложницей своего междуклассового положения: законодательная деятельность требует принятия решений, ущемляющих определенные социальные интересы, и интеллигенции, претендующей в наибольшей степени выражать «общечеловеческие ценности», все труднее сделать политический выбор.

Очень наглядно эти политические «минусы» иллюстрируются выборным опытом типичного профессорского интеллигента А. Собчака, описавшего свое участие в кампании по выборам народных депутатов СССР в 1989 г. в книге «Хождение во власть». По его собственному признанию, он «не слишком серьезно относился ко всей <…> предвыборной истории», «не раз думал, как бы потактичнее послать все эти выборы подальше»[526]. «<…>Я вступил на путь, который, в сущности, и не выбирал, взял ношу, к которой не готовился», — писал А. Собчак[527]. Он воспринимал выборы «скорее, игрой, возможностью самоутверждения и демонстрации себя в деле». Выборы были ему интересны «с профессиональной точки зрения» юриста-правоведа. Собчак признает отсутствие у себя политического опыта, из-за чего приходилось «действовать по наитию», едва ли не на спор в силу «мальчишеского чувства лидерства», а то и просто из-за самолюбия[528].

Этот пример очень хорошо показывает особенности сознания первого поколения профессиональных политиков, рожденных перестройкой. А еще показывает особенности мотивации участия в политике различных кандидатов, чья партийная принадлежность постепенно уступала различиям более глубокого порядка: социально-классовым. Если процитированные выше из книги Собчака высказывания рабочего, его соперника на выборах, демонстрировали готовность представлять интересы рабочих, может, понятые слишком узко и в противовес «всяким профессорам», то кого намеревался представлять в новом представительном органе профессор Собчак, из его слов остается вообще непонятным.

Когда уже требуется принимать решения, доводить их до исполнения, обеспечивать необходимыми ресурсами и поддержкой, чем интеллигенция объективно не располагает, ее роль постепенно снижается, а политическая линия колеблется в зависимости от стремительно меняющегося соотношения сил. В обществе постепенно становятся востребованными «деловые люди», «выдающиеся организаторы», «крепкие хозяйственники», способные принимать решения. Поскольку реформы могут на какое-то время снижать определенные показатели социального развития, жизненный уровень населения, в общественном сознании неудачи начинают связываться с «практической неопытностью», «оторванностью от жизни», «идеализмом» интеллигентской прослойки. Поэтому постепенно предпочтение отдается «оборотистым людям» с «деловой хваткой». Так что поворот электоральных предпочтений избирателей к поддержке хозяйственных руководителей связан с тем, что, как мы подчеркивали ранее, советы как любые демократические органы власти не были застрахованы от непрофессионализма потому, что были открыты в том числе и для случайных людей.

«Советы по сути остались без власти, а следовательно, беспомощными, — констатировал ситуацию депутат одного из поселковых советов Саратовской области в 1990 г. — Основная тому причина — тощий бюджет, уйма прорех в социальной сфере. С другой стороны, избиратели в период предвыборных кампаний усвоили, что они изберут новые Советы. И избрали их, и идут в Советы со всеми вопросами, веря, что там помогут. Рады бы, да денег нет. Пока у Совета не будет финансов, он будет каким-то опереточным органом, а не органом власти. Так оно и есть. Решения поселкового Совета порой игнорируются, а работники Совета с утра обивают пороги предприятий в роли просителей. У депутатов угасает интерес к общественной деятельности. Наказы избирателей выполняются со скрипом. С переходом на рыночную экономику с Советами мало кто будет считаться»[529].

Поскольку в стране еще не было капиталистов, а слой «кооператоров», как тогда называли лиц, занятых частнопредпринимательской деятельностью, еще только легализовался, таковыми могли восприниматься лишь руководители предприятий. Этим можно объяснить, почему, несмотря на антибюрократические настроения, избиратели более чем половины российских округов вольно или невольно отдали предпочтение руководителям высшего и среднего ранга.

Провозглашение лозунга «Вся власть Советам!» не означало буквального возвращения к историческим истокам зарождения этих органов власти. Советы, как известно из истории, возникали на сугубо классовой основе, сначала как общественные организации рабочей демократии, а уже затем, после победившей Октябрьской революции 1917 г., как органы власти. Если поначалу Советы были выборными органами одного класса, то с течением времени приобрели общедемократический характер, как представляющие не одну и не две (а в годы перестройки провозглашалось, что все) социальные группы общества. Поэтому, когда во время перестройки был провозглашен лозунг «Вся власть Советам!», осталось неразъясненным, о каких Советах идет речь, точнее, для какого из исторических этапов их развития присущих: когда они были общественными организациями рабочего движения, органами власти рабочего класса или общедемократическими органами, состоящими из представителей если не всех социальных групп, то основных. Если учесть, что на первом Съезде народных депутатов СССР в 1989 г. было в четыре раза меньше рабочих, чем на первом съезде Советов в 1917 г., такая постановка вопроса не кажется надуманной[530].

Но в условиях провозглашаемого «общенародного» государства Советы стали восприниматься именно как органы представительства едва ли не всех социальных групп общества (даже духовенства). Кое-кто их даже сравнивал с Земскими соборами. Однако исторический опыт доказывает, что сами по себе демократические принципы (насколько широко или в ограниченных пределах они реализуются) не в состоянии обеспечить представительства всех социальных групп, а тем более равного или в соответствии с их долей в населении. Решающее значение имеют активность, сознательность, сплоченность, наличие и мобилизация материальных, организационных, кадровых и прочих ресурсов. У рабочего класса такими ресурсами, как известно, были своя партия, профессиональные союзы и Советы.

Более того, наличие своей структуры представительства еще ничего для класса не определяет. Мало осознать свои интересы, выразить их через свои представительные институты. Важно отстоять их в борьбе с другими, противоположными, а зачастую антагонистическими интересами, превратить их в силу закона и добиться их проведения в жизнь профессионалами-исполнителями. Для этого и создается аппарат управления. Само по себе участие в выборах, вопреки утверждениям реформаторов, еще не есть участие масс в управлении.

Выборность, демократические методы стали противопоставляться управленческим, объявленным командно-административными; партийный и государственный аппарат, в духе анархизма, объявляется сначала «механизмом торможения», а потом чуть ли не эксплуататорским классом[531]. Так была подведена теоретическая база для разгрома управленческого аппарата советского государства. Обществу при проведении политической реформы была предложена ложная альтернатива, которую, в частности, озвучил на заседании Политбюро еще 8 сентября 1988 г. А. Яковлев. По его словам, социализм унаследовал две тенденции, которые якобы во все времена боролись между собой. «Одна тенденция — к самоуправлению народа, к народовластию, другая — к авторитарным методам управления»[532].

Зловещими выглядели концепции, которые хотя сходу не отвергали классовый подход к анализу общественных процессов и как инструмент политики (действительно, все сложнее становилось не замечать, что размежевание в обществе идет уже не только по идейным основаниям), но все многообразие сталкивающихся в обществе интересов сводили к «революции радикально-демократически настроенной части нашего общества… против консервативно-реакционной части»[533]. В качестве последней выступали исполнительные аппараты власти. Академик Т. Заславская даже призвала «к проведению открытых процессов над бюрократами, тормозящими перестройку»[534].

Поскольку мнимое «самоуправление народа» проявлялось в легализации разных социальных форм демократии, даже антагонистических по отношению друг к другу, управленческий аппарат подвергался атакам со всех сторон. На него нападали «правые» и «левые», хозяйственники и трудовые коллективы, кооператоры и шахтеры, к нему апеллировали отраслевики, регионалы, партии, профсоюзы, т. е. вся демократия в целом. Отсюда постоянные жалобы со стороны правительства СССР на политическую непредсказуемость и нестабильность, на то, что экономика стала заложницей политики, что из-за постоянных метаний, уступок, согласительных процедур откладываются назревшие экономические преобразования, что невозможно последовательно осуществлять налоговое регулирование и т. д. и т. п. Неспроста накануне постановки вопроса о введении поста президента СССР М. С. Горбачев определял функции председателя только что выбранного Верховного Совета как «главноуговаривающего»[535]. «Положение Председателя Верховного Совета СССР, — вспоминал А. И. Лукьянов, — часто заставляло меня „держать дистанцию“, сохранять нейтралитет, стараться найти какую-то равнодействующую в жарких спорах парламентских фракций. Наверное, не всегда это удавалось»[536].

Уже после своих отставок в мемуарах авторы радикальной экономической перестройки Н. Рыжков и Л. Абалкин привели массу свидетельств того, как в таких условиях работалось исполнительному аппарату. «Происходит как бы постоянная смена курса — движение не по прямой линии, а зигзагом», — писал, в частности, Л. Абалкин[537].

Почему это происходило? В силу доведения «демократии до конца». В силу того, что в полном соответствии с данной установкой была предпринята попытка включить в существующую систему власти «структуры, объединяющие деятельность <…> нетрадиционных <…> организаций как выразителей определенных интересов»[538]. Но реформаторы ошибочно представляли власть как «сочетание различных подходов», учитывающих «ВСЕ (выделено авт.) многообразие интересов»[539], хотя исполнительный аппарат власти может нормально функционировать только тогда, когда в обществе одна власть, которая проводит одну политику, выстраивает одну политическую линию, рождающуюся порой в жестокой борьбе разнонаправленных социальных сил.

Власть мобилизует и подчиняет весь исполнительный управленческий аппарат для реализации этого курса вопреки всем возможным сопротивлениям извне, особенно когда компромисс оказывается недостижимым. Теоретическое заблуждение в этом вопросе был вынужден признать соратник Горбачева Э. Шеварднадзе. «<…> Мы стали жертвами политической безграмотности», — написал он. В чем эта безграмотность проявилась? А в том, что «<…> директивы <…> принимаются к исполнению лишь той общностью, которая связана с командным центром единством интересов». Поэтому было «неразумно закрывать глаза на реальные интересы тех или иных групп, делать вид, будто их не существует»[540].

Исходя из этого, суть представительных органов заключается именно в представительстве интересов различных социальных групп, через партии или иные конкретные формы своей «демократии» отстаивающих определенную политику, а потому это орган может быть непрофессиональным. Зато исполнительный аппарат всегда состоит из профессионалов, подчиняющихся, в конечном счете, этой политике. Разгром «командно-административной системы» мог привести и привел к тому, что представительные органы государственной власти, вырабатывающие политику в бесконечных дискуссиях, оставались без профессионального подкрепления со стороны исполнительных органов. Многие решения, принятые депутатами, так и остались на бумаге.

Более того, целые социальные группы, в первую очередь рабочий класс и крестьянство, не получая адекватного представительства в выборных органах, лишались возможности влиять и на исполнительный аппарат власти, который, впрочем, никуда не исчез, а стал заполняться другими людьми, зачастую использовавших его в условиях отсутствия контроля в корыстных интересах. Отсюда проистекают и невиданная коррупция, и номенклатурная приватизация, и прочие явления, многие из которых не присущи даже капиталистической системе, расцветшие буйным цветом, когда уже не было ни партии, ни Советов. Журнал «Коммерсантъ — Власть» напечатал признание одного из соратников Ельцина о той поре: «<…> если исчезает государство, исчезает и ответственность перед его законами. <…> Со всех сторон были люди <…>, крайне заинтересованные, чтобы ситуация разрешилась именно так. Заинтересованные материально. Макиавелли сказал когда-то замечательные по своей точности слова: „За каждой политической идеей нужно искать заурядный интерес к вещам“»[541].

Главными политическими итогами перестройки стали переход власти от КПСС к Съезду народных депутатов и Верховному Совету СССР, отмена законодательного закрепления руководящей роли КПСС, введение института президентства, выборы в республиканские и местные Советы, зарождение новых партий, ставящих одной из главных своих целей отстранение КПСС от реальной политической власти. События августа — декабря 1991 г., уход с политической арены КПСС и союзного руководства привели к тому, что существование полностью суверенной России началось в условиях еще не сформированного центрального государственного аппарата и нарастающих центробежных тенденций.

Вместе с тем массовый переход номенклатурных партийных в советские органы отчасти решал проблему. Слома всей государственной машины сразу не произошло. Новая структура власти нарастала над старой. При этом обнаружилось, что в силу своего происхождения, социального состава, особенностей формирования разные ветви власти неодинаково представляют себе пути развития рыночной экономики. А ведь, по данным Госкомстата, на начало 1993 г. число зарегистрированных новых хозяйственных структур достигло уже почти 950 тыс. Среди них более 400 тыс. товариществ, 200 тыс. частных индивидуальных обществ, 12 тыс. ассоциаций, концернов, консорциумов. Только за 1992 г. численность занятых в новых структурах увеличилась по сравнению с предшествующим годом на 6 млн человек и составила 16 млн — 22 % от общей цифры занятых по стране. Между тем численность работников госсектора за тот же год сократилась на 6,6 млн человек, колхозно-кооперативного — на 1 млн[542]. В постсоветской России шел процесс быстрого складывания новых социальных групп, кровно заинтересованных в рыночной экономике.

Депутатский корпус Советов, избранный еще до официального объявления о переходе к рынку, переставал соответствовать этой тенденции реставрации буржуазного общества. Отражая реальность переходного периода, вбирая в себя как сторонников, так и противников рыночных реформ, этот состав мог бороться против всевластия КПСС, но, имея полномочия решать любые вопросы, относящиеся к ведению Российской Федерации, не мог обеспечить последовательное развитие новой системы.

Все это делало советскую власть потенциально опасной для рождающейся системы, ставило под вопрос необратимость преобразований. «Пока есть что отвергать и разрушать, Советы хороши, а всевластные Советы идеально хороши, — писал историк М. Г. Суслов в своей статье „Как под лозунгом `Вся власть Советам!` будет ликвидирована Советская власть“, — но для созидания малопригодны сегодня и будут совсем непригодны завтра».

Советы, будучи общедемократическими органами, выражающими все «социальное многообразие» общества, рисковали повторить путь «партии всего народа», что и случилось в октябре 1993 г. Становилось понятно, что провозглашенный переход к рынку не является общенародным выбором. Класс, голосующий за рынок, причем не только бюллетенем, а в первую очередь капиталом, предстояло еще создать. И если были его представители, которые, может быть, и не возражали поначалу Горбачеву насчет того, чтобы включить их и в Советы, и в партию, и в профсоюзы, то это еще не означало, что они придут туда навсегда и не пожелают с ними покончить.

Ведь Советы как общедемократические органы, т. е. вбиравшие в себя не только сторонников, но и противников рыночной экономики, не могли гарантировать стабильно долгое соотношение сил в пользу первых. Как отмечал мэр Москвы Г. Попов еще в 1990 г., «органы власти, составленные из депутатов, отражающих состав старого общества, могут легко разрушить свое ненавидимое и тупиковое общество, но мало могут создать что-то взамен, так как то, что должно прийти, вовсе не продукт всеобщего согласия»[543].

Распад КПСС обусловил как сегментацию политического представительства, так и появление значительной прослойки беспартийных парламентариев. В результате состав депутатского корпуса оказался преимущественно внепартийным: на 1 января 1993 г. лишь 195 депутатов состояли членами каких-либо политических партий и движений. Представительство 16 из 19 политических партий на Съезде народных депутатов России являлось чисто номинальным[544].

«В наших Советах, по сути, столько партий, сколько и депутатов. Деление на фракции носит чисто условный, психологический характер. Фракции у нас текучи, они могут изменяться на ходу, могут спонтанно не выполнять собственные решения и обещания. Значит, даже небольшая активная группа способна блокировать принятие решений», — говорил А. Собчак о ситуации 1990 г., когда еще была КПСС[545].

Все очевиднее становилось, что Советы — это органы, в которых депутаты непонятно кого представляют и перед кем отвечают. Советы, избранные в годы перестройки, дали миру феномен «независимого депутата», что характеризует переходный характер подобного рода органов власти. В той мере, в какой депутат отрывался от партии, но не обрел более сильного покровителя (а при капитализме таковым является, как правило, крупный капитал), и возникало ощущение независимости депутата, якобы представляющего только его избирателей.

Новая избирательная система породила и кандидата «с улицы», т. е. опирающегося или исключительно на собственные силы, или на неформальные источники поддержки. Решающими могли оказаться и просто те или иные личные качества кандидата. Вот как это описывает на собственном примере А. Собчак: «Я начинал один. Без денег. Без поддержки <…> Выборы — это команда. А этого, главного для кандидата достояния, у меня не было <…> Команда пришла ко мне сама. Вернее, пришли не знакомые между собой люди и сказали: „Мы хотим вам помогать“. Эти люди и стали моей командой, опорой и в конечном счете победой <…> Я был уже не один: со мной и за меня очень серьезно работали пять десятков добровольных помощников»[546].

За отдельными исключениями, в стране тогда еще не сложились и не сумели организоваться оппозиционные КПСС политические силы, которые были в состоянии предложить свое видение перспектив, задач, путей и методов развития общества, поэтому люди выбирали скорее «хороших» депутатов, чем хорошую политику, а во многих местах — особенно в сельских районах — просто голосовали по старой привычке за единственного кандидата, как правило, партийного функционера или номенклатурного работника. Социологи отмечали в первую очередь высокий, но не равномерный по регионам и социально-демографическим группам, уровень интереса к выборам-89. Это прослеживается едва ли не по всем основным показателям: количеству лиц, принявших участие в голосовании, знанию избирателями платформ кандидатов, активности на встречах с ними, митингах и собраниях. К примеру, свыше половины избирателей участвовали в той или иной форме в выдвижении и обсуждении кандидатур, 70–80 % знали (либо представляли в общих чертах) предвыборные программы соискателей, более 90 % знакомились с соответствующими материалами средств массовой информации[547].

Высокий уровень интереса не обеспечил тем не менее требуемого уровня компетентности выбора. Об этом свидетельствуют как результаты работы народных депутатов СССР, так и общественное мнение. По данным одного из опросов, в декабре 1991 г. лишь примерно 1/3 респондентов проголосовала бы за того же самого кандидата, что и в 1989 г., остальные — за его соперника или кого-либо другого, а то и вообще не приняли бы участия в голосовании[548].

И это при том, что избирателю иногда предстояло одновременно делать выбор из 20–30 кандидатур разного уровня (в республиканский, областной, городской, районный советы). До 1/3 электоров принимали решение, за кого именно они будут голосовать, непосредственно на избирательном участке, т. е. полагаясь на волю случая или какие-то сугубо внешние признаки (на выборах-89 таких избирателей насчитывалось немногим выше 20 %). Заметим, однако, что в сознании большинства избирателей все-таки присутствовало некое представление о требуемом кандидате, которое (наряду с программой) в первую очередь влияло на осуществляемый ими выбор. Честность и справедливость (90 % опрошенных), деловитость, предприимчивость и умение довести дело до конца (80 %), знание реальных проблем жизни района, города, области (70 %), способность убеждать и отстаивать свою позицию (60 %), общая культура, широта и перспективность мышления (50 %) — вот те качества, которые хотели бы видеть люди у своих политических избранников. Примерно 1/3 указывала на необходимость политического опыта. Все названное выглядит достаточно рациональным.

[526] Собчак А. А. Указ. соч. — С. 14, 22.

[527] Там же. — С. 27.

[528] Там же. — С. 14, 15.

[529] Афанасьев И. Какой быть структуре Советов. Кто же заказывает музыку? // Коммунист. — 1990. — 14 ноября. — С.3.

[530] Разуваева Н. Н. Указ. соч. — С. 93.

[531] Академик Т. Заславская, чтобы доказать, что перестройка — это «вторая революция социалистического типа», находила «основания говорить, по крайней мере, о косвенной эксплуатации номенклатурным слоем остальной массы населения» (цит. по: Заславская Т. И. Перестройка как революция: ответы на вопросы читателей // Известия. — 1988. — 23 декабря. — С. 3; см. также: Нуйкин А. Идеалы или интересы? // Новый мир. — 1988. — № 1, 2.

[532] РГАНИ. Ф. 89. Пер. 42. Д. 22. Л.9.

[533] Заславская Т. И. О стратегии социального управления перестройкой // Иного не дано / ред. — сост. А. А. Протащик. — М.: Прогресс, 1988. — С. 40.

[534] Там же. — С. 44.

[535] Воротников В. И. Откровения: о времени, о власти, о себе. — С. 98.

[536] Лукьянов А. И. Указ. соч. — С. 81.

[537] Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс: полтора года в правительстве. — С. 113. См. также об этом: Рыжков Н. И. Указ. соч.; Абалкин Л. И. К цели через кризис: спустя год.

[538] Абалкин Л. И. Советское общество: революционное обновление. — С. 89.

[539] Там же.

[540] Шеварднадзе Э. А. Мой выбор: в защиту демократии и свободы. — М.: Новости, 1991. — С. 316.

[541] Жирнов Е. Заговор бюрократов: интервью // Коммерсантъ: сайт. — URL: https://kurl.ru/VVNDv. — Дата публикации: 24.12.2001.

[542] Цит. по: Чернышев А. Советы без коммунистов: исторический финал. — Ч. IV // Коминформ: сайт. — URL: https://kurl.ru/cKrir. — Дата публикации: 12.10.2013.

[543] Цит. по: Попов Г. Указ. соч. — С.5.

[544] Заславский С. Е. Власть и партии // Кентавр. — 1994. — № 3. — С. 15.

[545] Московские новости. — 1990. — 2 сентября.

[546] Собчак А. А. Указ. соч. — С. 23.

[547] Время выбора: местные комитеты КПСС в новой политической ситуации формирования Советов народных депутатов / ред. — сост. B. C. Комаровский. — М.: Политиздат, 1989. — С. 24.

[548] Комаровский B. C. Политический выбор избирателя // Социологические исследования. — 1992. — № 3. — С. 27.