Метрах в двадцати от них справа светился дверной проем самолетного ящика. На пороге сидела женщина в шинели внакидку. Старчаков узнал в ней Парамонову.
— Фаина Андреевна. Подойдем
Услышав шаги, Фаина Андреевна вскочила.
— Кто здесь?
— Это я. — Анохин извинился. — Не пугайтесь. Вы почему до сих пор не спите?
Она поправила сползавшую с плеч шинель мужа и ответила шепотом, немного кокетничая:
— Любовь не дает, Евгений Александрович. Чужая любовь. — Показала ему книгу, заложенную пальцем на середине. — «Жан Кристоф» Роллана. Читали?
— Давно когда-то! — Взяв книгу, Анохин повертел ее. — Помню, не понравилась. Слащавая любовь.
— Ограниченные вы все же люди, военные, — вздохнула женщина.
— Это как на военных посмотреть, — ответил он. — Вряд ли кто из гражданских, Фаина Андреевна, знает больше нас обо всем. Ну, а в вопросах любви — согласен.
— Герман Петрович скоро явится, — возвращая книгу, сказал Анохин. — Теперь уже скоро.
Безнадежно махнув рукой, она стала опять поправлять на плече шинель.
— Это скоро у нас длится больше года, товарищ начальник, — голос ее здесь дрогнул, зазвучал со слезой. — Если не секрет, скажите, пожалуйста, когда мы вернемся в Синеморск? Говорят, скоро подадут эшелон под погрузку.
Не зная, что ответить, Анохин попятился от нее, увлекая и Старчакова.
— Секрет. Военная тайна, Фаина Андреевна. Спокойной ночи.
— Федор Терентьевич, — недовольно спросил он, едва у них сзади темень проглотила тоненькую фигуру женщины, — откуда берутся слухи о возвращении в Синеморск? Второй раз сегодня об этом слышу.
— Не знаю, товарищ полковник. Видимо, само время, сама обстановка их к нам засылают.
— Но, комиссар, лично вас это все равно не оправдывает. Развейте вредные слухи. Они отразятся на работе. Рано заговорили о перебазировке. — Споткнувшись о что-то, Анохин со смешком набросился на замполита: — Вы куда меня тащите? В преисподнюю?
— Уже пришли. Вы споткнулись о трубу моей хаты.
— Темно как стало. В такую темень хорошо летать, Федор Терентьевич. Огни на земле видны далеко. Даже светлячки видны на земле.
— Ну, насчет светлячков вы, положим, подзагнули, товарищ полковник. Для меня, конечно, для офицера от инфантерии, — рассмеялся Старчаков, нащупывая ногой вход в землянку, — подзагнули?
— Подзагнул, — признался Анохин, не двигаясь с места. — Вы знаете, у меня ни в одном глазу. Перекалился. Горячий выдался денек. Теперь не усну, пока не приму решение. Ты… Вы ложитесь, Федор Терентьевич, а я еще поброжу.
Анохин одному Старчакову и в лучшем настроении не решался сказать «ты». И не потому, что Старчаков был старше и только у него, у Старчакова, из всего командного политического состава за плечами имелась военная академия. Нет, не потому. В Старчакове жило что-то и его, Анохина, укрощающее. А что — он никак не мог разглядеть. Летчик по образованию, притом летчик-истребитель, человек быстрых решений, простак по натуре, Анохин тяготел больше к офицерам такого же склада. И старался понять — чем его берет замполит Особой эскадрильи?
Старчаков медленно ходил, думал, разговаривал. Степенную расчетливую замедленность во всем он сохранял в любых обстоятельствах. И это ему шло. Без этой расчетливой замедленности, казалось Анохину, Старчакова и быть не могло такого, каков он был.
— Нет уж, ложитесь и вы, товарищ полковник, — настаивал замполит, потрясая коробком со спичками. — Скоро светать начнет. У меня тоже ни в одном глазу. Но положено! Пошли отдыхать. Лежа будем принимать решения.
— В таком случае предлагаю и вам промяться, Федор Терентьевич. Был у меня в полку комиссар Курочкин. Он говорил: «Командир волевое решение должен принимать, сидя на холодном камне». Вот я вам и предлагаю посидеть на камнях.
— Где же у нас камни?
— А в горах!..
Со старта уже увозили фонари, когда начальник школы и замполит эскадрильи нашли у подножия гор большой плоский камень и развели на нем костер из курая.
Сухая трава ночью набрала влагу. Костер шипел, стреляя белым дымом. На свет собиралась всякая степная мошкара.