Самолет с полковником в передней кабине и младшим лейтенантом в задней набирал высоту с мягким, характерным для ночи гулом. Иволгин чувствовал: где-то рядом затаились горы. Он ввел самолет в разворот, когда высотомер показал две тысячи метров.
Ближе к звездам, казалось, было светлее, но морозно. Под комбинезон Иволгин поддел гимнастерку. Это мало спасало от холода. Он потуже затянул привязные ремни, и стало вроде бы теплее.
Голубые языки из выхлопных патрубков мешали смотреть по борту. Иволгин больше смотрел на приборы, светившиеся таким же светом, какой он видел в ночном полете в кабине «Дугласа». Чтобы не потеряться во мраке, он ежеминутно прикидывал расстояние и курс на свой аэродром. Из зоны связался с «Тюльпаном», убавил яркость подсветки приборов и выполнил два виража. На «горке», когда вводил машину в разворот, услышал в наушниках приказ Анохина:
— Не снижаясь, до третьей «точки». Там круг и обратно. — И вдруг Анохин спросил спокойным, домашним голосом: — Иволгин! Куда же уезжает Наталья Валентиновна?
Это Иволгин не ожидал услышать. Он помедлил с ответом, но потом все-таки сказал тоже ровно, будто они после долгой разлуки встретились на улице и вспомнили их общую хорошую знакомую.
— Не знаю, товарищ полковник. Мне она тоже не докладывала.
Больше они до самой посадки не обмолвились ни единым словом. И не о чем было им больше говорить. Младший лейтенант задание знал, вел машину уверенно. А полковник не имел привычки поправлять правильное и помалкивал. Ну, а что касалось личного — они выяснили, поговорив без свидетелей. Хотя и накоротке, но с полной для себя ясностью.
А возможно, замолчали они потому, что этот совместный полет каждому напомнил нечто похожее из прошлого.
Анохину — его полет в паре с сержантом Брагиным в июле сорок первого года на прикрытии ТБ-3. Полет на «ишачках» и трудная посадка в сумерках при кострах.
«Замечательная была машина «ишак», но ЯК, безусловно, лучше. И Брагин летчик был замечательный, только Иволгин подготовлен сильнее, — отметил про себя Анохин. — Если бы в июне сорок первого мой полк имел ЯКи и летчиков, хотя бы через одного, подготовленных, как Иволгин, и то же имели соседи, фортуна, пожалуй, повернулась к немцам спиной не под Сталинградом, а где-то раньше».
А Иволгин, приближаясь к аэродрому, который с высоты ему представлялся селением небольшим, в одну улицу, освещенную густо, но неярко, вспомнил свой полет к фронту в августе прошлого года, Саратов и Волгу, опять зажегшие огни.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
На земле, на линии заправки самолетов, Анохин, отпуская Иволгина, предупредил:
— Утром, до начала работы, принесите мне летную книжку. Без моей оценки этого полета работать вам со слушателями запрещаю.
У Анохина уже подкашивались ноги от усталости. Но спать ему больше не хотелось.
Чувствуя, что не уснет, если ему даже сейчас, здесь, в долине, найдут звуконепроницаемую комнату, Анохин подошел к комэске, протянул руку к микрофону.
— Вы свободны, Герман Петрович. Разрешаю идти отдыхать. Привет Фаине Андреевне.
Решительно отстраняясь, комэска переложил микрофон из руки в руку.
— Извините, товарищ полковник. Вы сейчас не в форме. С четырех часов на ногах? Нам в ваше отсутствие звонил Метальников. Спрашивал, где начальник. Мы ответили — в воздухе. Сядет и пойдет спать.
От них чуть поодаль, закинув руки за спину, стоял Старчаков и выжидающе раскачивался.
Анохин обернулся к нему, насмешливо кривя губы:
— Это вы, Парамонов, конечно, решили с комиссаром?
Фонарь освещал лишь плановую таблицу, лежавшую на столе руководителя полетов. Старчаков вряд ли видел выражение лица начальника, но что тот сказал, он уловил и медленно направился к столу.
— Да, товарищ полковник. Мы с командиром эскадрильи так решили. Идемте, я вас отведу к себе. В поре моей сейчас немножко сыровато. Мартовская подпочвенная вода в одном углу появилась. Зато тихо. Тихо всегда. Моя ведь нора дальняя.
— Ну что ж, — не стал возражать Анохин. — Ведите, Федор Терентьевич. Вы со своим командиром спелись — вам и не прикажешь.
В городке в тот час не спали только часовые. Возле штаба их окликнули:
— Стой, кто идет!
Ответил Старчаков. Они обогнули штакетную изгородь, от которой пахло эмалитом, и вышли на серевшую в траве узенькую дорожку.
Луна уже завалилась за горизонт. Вернее, ее в пути над долиной перехватила другая горная гряда и закрыла собой. Анохин молча шагал сзади Старчакова, потом внезапно остановился:
— Это кто не спит, Федор Терентьевич?.. Вон там справа.