— Да, сэр, — выдыхаю я и тут же ухожу, потому что не в состоянии вынести ни секунды больше, пока не смогу справиться с этим. Я подозревала, что так и будет, но реальность оказывается слишком тяжелой.
Во время короткого перелета домой папа со мной не разговаривал. Я смотрела в иллюминатор, сдерживая слезы и снова и снова прокручивая в голове разруху, оставшуюся в той вилле. С тех пор как он прилетел в Седону, я стараюсь прикрывать руку с обручальным кольцом, но при этом отказываюсь его снимать. Это кажется невозможным и больше похоже на предательство, потому что мое сердце продолжает оплакивать мужа, которого я оставила.
Истон старался, но ему не удалось скрыть свой страх, и это лишь заставило меня любить его еще сильнее. Как бы мне ни хотелось остаться и убедить его, что мы справимся с этим вместе, он был так же растерян, как и я. Разница лишь в том, что Рид оказался прав. Я четко представляла, с чем нам придется столкнуться. Но к последствиям я не могла подготовиться никогда.
Словно его молчания было недостаточно, отец отвез меня прямиком в наш семейный дом, чтобы я предстала перед матерью без единого слова о том, что меня ждет. Иронично, но в детстве он отказывался меня наказывать, даже когда мама настаивала. Он уводил меня за закрытую дверь и говорил, что мне лучше начать плакать и сделать это убедительно. От той защиты сейчас не осталось и следа. Меня пронизывает страх.
Слезы подступают, горло саднит. Я открываю заднюю дверь и вздрагиваю, когда неподалеку отец с грохотом захлопывает дверь. Оглядывая двор в поисках мамы, я никого не вижу и направляюсь к конюшне. С каждым шагом силы убывают всё сильнее.
Войдя в сарай, я нахожу ее за тем, что она чистит Перси. Как и я, мама всегда ищет убежище рядом с лошадьми, когда стресс или отчаяние делают общение с людьми невозможным, так что я знала, где искать ее.
Когда я подхожу ближе, чувствую, как в воздухе меняется напряжение. Я останавливаюсь рядом с ней у стойла, мягко приветствую Перси и жду, пока она заговорит. Тягучие, мучительные секунды тянутся одна за другой, прежде чем она наконец заговаривает, не отрывая взгляда от Перси.
— Родители живут своей жизнью, отдельно от жизни детей, — признается она, и в ее голосе слышится горькая ирония. — Мы намеренно закрываем глаза на многое ради вас. Чтобы вы могли жить своей жизнью и набивать собственные шишки. Это одна из самых тяжелых сторон родительства.
Она сглатывает.
— Мы с твоим отцом дали тебе полную свободу, потому что ты никогда, ни разу нас не разочаровала. Даже когда ошибалась. — Ее взгляд скользит по мне, полный явного опустошения. — А теперь ты полностью и окончательно разрушила это доверие и веру в тебя.
Лицо заливает жар, глаза снова наполняются слезами.
— Мама, я…
— До того, как я встретила и вышла замуж за твоего отца, я была влюблена в другого мужчину, — продолжает она. — Он был чертовски красив… и хорош в постели.
От ее откровенности меня будто оглушает, я теряю дар речи.
— Он был всем, чего я тогда, как мне казалось, хотела. И ничем из того, что мне на самом деле было нужно. Со временем он воспользовался моей любовью и превратил меня в человека, которого я сама перестала узнавать. Он выжал меня до последней капли, прежде чем отпустить. И поскольку я любила его так сильно, я позволила этому случиться.
Слеза скользит по ее щеке, но, когда она снова начинает говорить, голос звучит неожиданно твердо.
— Если тебе повезёт, в жизни у тебя будет несколько шансов на любовь. Но ты не всегда выбираешь, какая из них заберет лучшее в тебе, а какая — худшее. По крайней мере сначала. Со временем я пришла именно к такому выводу. Наивное сердце страдает сильнее всего, а зрелое делает более взвешенные выборы. Частично это приходит с возрастом, но в большей степени — с тем, сколько ударов сердце способно выдержать, прежде чем поумнеть.
Она делает паузу.
— Я знала о Стелле. Знала всегда.
И снова проводит щеткой по густой гриве Перси.
— Он рассказал мне их историю вскоре после нашего знакомства.
Мое проклятое любопытство, за которое я заплатила слишком высокую цену, заставляет меня молчать.
— Я была столь же откровенна со своей историей, — продолжает она. — Это стало нашей первой точкой соприкосновения и общей почвой. Физически мы не могли оторваться друг от друга, но именно потому, что были такими уязвимыми и прямолинейными друг с другом, мы сошлись в самых честных версиях самих себя. По правде говоря, никого из нас не волновало, оттолкнет ли другого самая грубая и прямая сторона нашей личности. Но то, что между нами возникло при первой встрече, было слишком трудно игнорировать, пусть это и было во многом продиктовано желанием и давало чувство утешения.
Она делает короткую паузу.
— До тех пор, пока этого не стало недостаточно. Когда динамика изменилась, это напугало нас обоих. Его — сильнее. Я не думаю, что он ожидал влюбиться в меня. И не уверена, что я сама тогда хотела его любить. Мы оба держались столько, сколько могли. Я видела, что твой отец начинал нервничать, потому что понимал, что увлекается, а он был обожжен так же сильно, как и я.
Она качает головой, воспоминания ясно отражаются в ее глазах, и мягкая улыбка касается губ.
— В конце концов я признала, что безумно влюблена в него. Но правда в том, что он влюбился в меня первым. И когда мы сдались и соединились полностью, сердцами и телами, так же, как при первой встрече, это было самым прекрасным, что я когда-либо испытывала.
Она сглатывает, и я чувствую, как от нее исходит дрожащая волна гнева.
— Я шла к алтарю навстречу твоему отцу без малейшего сомнения. С зрелым сердцем, всё еще способным вспыхнуть. И я ни разу не испытывала неприязни к Стелле или к ее месту в его жизни.
Она поворачивается ко мне, глаза наполняются слезами.