— Ага, — он ухмыляется и откидывает голову на подголовник. — Не против?
— Я вся твоя.
— Да, блядь, именно так, — заявляет он с собственнической ноткой. — А теперь покажи мне всё вокруг.
***
— А вот и моя единственная и неповторимая призовая ленточка, — говорю я, поднимая камеру к пробковой доске, всё еще висящей в шкафу моей детской комнаты.
— Моя маленькая фанатка лошадей, — усмехается Истон, когда я снова перевожу камеру на себя.
— Ты вообще ездил верхом? Ну… в смысле, стал бы?
— Да, почему бы и нет. Ради тебя попробую, — мягко отвечает он, и один только вид его делает со мной что-то совершенно неприличное.
— Но не жди, что увидишь меня на мотоцикле, — улыбаюсь я. — Зато ты можешь научить меня играть на каком-то инструменте.
— Неплохой компромисс. На каком именно хочешь научиться играть?
— Может, на барабанах?
— Решено. Первый урок дам тебе в Tahoe.
— Серьезно?
— Конечно.
— Ура!
Он тихо смеется.
— Тебя легко осчастливить.
— Тогда наберись терпения. Ритма у меня нет от слова совсем.
— С этим я не согласен, — парирует он. — Один чертовски крутой приват-танец ты точно умеешь исполнять.
Я прикусываю губу и качаю головой. Каждый день я читаю заголовки, восхваляющие гениальность Истона, называющие его музыкальным новатором. А каждую ночь, начиная с Далласа, я разговариваю с мужчиной, которого встретила в Сиэтле. С тем, кто взял меня за руку и помог разобраться в состоянии, в котором я тогда была.
Иногда сложно поверить, что это один и тот же человек. Как журналист, я наконец понимаю разницу между фантазией о жизни знаменитостей, в которую верят многие, и реальностью их повседневной жизни. Это понимание приходит только тогда, когда оказываешься за кулисами, там, где нет камер и громких заголовков.
Не то чтобы жизнь с частными джетами и яхтами была невозможна. Она вполне реальна. Просто для повседневности она непрактична. Режим Истона именно такой, каким он его описывал, далекий от показной роскоши. И при этом он совсем не скучный, как пытался уверить меня. Он внимательный, умный, проницательный. Мне нравится слушать, как он говорит обо всем на свете.
Мы спорим. Иногда по-настоящему не соглашаемся друг с другом. Но в конце каждого разговора просто смотрим друг на друга с тоской в глазах и в голосе, когда мы вынуждены оторваться от экрана телефона. С самого Далласа он пишет или звонит мне каждый день, без единого пропуска. Мы не раз засиживались за разговорами по телефону допоздна, и с каждой такой ночью я всё сильнее убеждаюсь в одном: я важна для него.
— Я никогда не видел фотографий твоей мамы, — замечает Истон, когда я закрываю шкаф, забитый под завязку детским хламом из прошлых лет. И всякой ерундой, которую мои сентиментальные родители так и не выбросили, даже превратив мою старую комнату в гостевую.
— Правда? Ну, это легко исправить, — отвечаю я.
Я выхожу из спальни и иду по длинному коридору. Между гостевыми комнатами вдоль стены тянется ряд фотографий в рамках. Я просматриваю их, пока не нахожу более-менее свежую, и переворачиваю камеру.
— Это моя мама, Эддисон Уорнер Херст Батлер, — улыбаюсь я.
— Ничего себе набор фамилий.
— Обычно она просто Батлер. Этот снимок сделали два года назад, на День благодарения.
На фото папа улыбается за ее спиной, обнимая ее сзади, а она держится за его руку и улыбается скорее ему, чем в камеру.