Отец провожает его взглядом, потом поворачивается ко мне, молча требуя объяснений.
— Он сделал к ней грязный ход, прекрасно зная, что она со мной.
— И ты решил врезать ему сейчас? Задним числом?
— Он это заслужил. Поэтому и не полез в ответ.
Я наклоняюсь, чтобы привести в порядок разложенные на пианино ноты, но отец перехватывает мою руку, выставляя на свет покрасневшие костяшки.
— Сегодня играть этим будет чертовски больно, — говорит он, тряся моим опухшим кулаком. — Эти гребаные штуки куда ценнее, чем драка из-за какой-то пустой дорожной интрижки.
Я вырываю руку.
— Может, ты в свое время и обращался с женщинами как к моющему средству для мытья посуды, но это не мой стиль.
— Какого хрена? — взрывается он. — Ты это мне говоришь? Я был верен твоей матери задолго до твоего появления и всё время, пока ты рос.
— Правда? — спрашиваю я, сам не понимая, к чему вообще веду.
Увидев, как в его глазах вспыхивает ярость, я тяжело выдыхаю.
— Прости, пап. Черт… прости.
Когда его злость рассеивается после моих извинений, я в который раз думаю, что его умение так легко отпускать — это суперсила, которой мне отчаянно не хватает. Но дело в ней. Я знаю, что дело в ней. И слово «интрижка», последнее, с чем я бы ее связал. Она под кожей. Она наполняет мои дни, пускает ток по венам. Я уже пропал.
— Что, черт возьми, с тобой происходит? — спрашивает он. — И только не ври мне.
— Я на взводе, — честно отвечаю я. — В голове слишком много всего.
— Тогда возьми выходной. Или два. Тебе не обязательно писать в дни отдыха. Найди, чем еще заняться.
— Я справлюсь. И с этим, и с туром. Сам, — огрызаюсь я.
— Ты сейчас срываешься на мне?!
— Нет, господи, — я провожу ноющей рукой по волосам. — Я только что, мать его, врезал человеку. Извини, если я еще не пришел в себя.
— Я знаю, что ты справляешься, Ист, и я в тебе не сомневаюсь, — говорит он спокойно. Его внимательный взгляд следует за мной, пока я отворачиваюсь, чтобы разобрать ноты.
— Так что ты от меня скрываешь?
На мгновение мне приходит в голову поговорить с ним начистоту. Мы с Натали ведь договорились со временем прощупать почву с родителями. Я уже открываю рот, но слова застревают, когда он ставит на место скамью от пианино, которую Эл-Эл опрокинул вместе с собой.
— Твой вспыльчивый характер, — рявкает он, глядя на меня так, что я чувствую себя на дюйм ниже ростом. — Ты должен взять себя под контроль. И быстро. Иначе со временем он тебе всё похерит. Большие вещи. Важные вещи. У меня характер такой же, но я никогда не позволял ему брать надо мной верх так, как он начинает брать над тобой.
— Это вопрос уважения, — отвечаю я. — У него нет уважения ни к себе, ни к кому-либо еще. Я говорил тебе, что у меня было дурное предчувствие насчет него. А я редко ошибаюсь.
— Он музыкант, которому нужны деньги, и который каждую ночь без сбоев прикрывает тебе спину на сцене, — отчитывает меня отец. — Оно правда стоит всей этой возни — лезть на него из-за случайной мимолетной интрижки? — Он качает головой. — И давай сразу проясним: никакие, мать их, деньги в мире не исправят того вреда, который может натворить дерьмовый характер.
— Он это заслужил, — объясняю я. — Ему отсасывали на вечеринке, и он пытался затащить ее в это дерьмо, зная, что она со мной. Она не из таких. Она чистая. Вот почему он и не полез в ответ.
Отец ни на секунду не задумывается и говорит:
— Тогда он это заслужил.
— Черт побери, спасибо, — выдыхаю я и расправляю листы бумаги в руках. — Я его терпеть не могу. Мы заменим его после тура, — киваю в сторону, куда ушел Эл-Эл.
— Ладно. Я поверю тебе на слово.