— Это ты так намекаешь, что я выгляжу как дерьмо, Елена? — спрашиваю я.
На том конце повисает тишина. Я уже знаю почему: она терпеть не может, когда я ругаюсь. Папа может материться как брошенный пьяный матрос, но, не дай бог, мне выругаться при ней. Но к сожалению, для Елены, я именно та зараза, которая продолжает назло.
— Тяжелая публика, — усмехаюсь я. — Я уже иду. Закрою офис.
— Ладно. Хороших выходных, солнышко.
— И тебе.
Свет в редакции гаснет, когда Елена уходит. Мне нравится оставаться последней в офисе, особенно в это время года, когда из-за перевода часов солнце садится поздно. Вернувшись за стол, я зажигаю маленькую свечу, просто чтобы немного изменить атмосферу, а потом неторопливо иду по коридору за темным пивом. Вкус, который я привезла с собой из Сиэтла и от которого не собираюсь отказываться. Пусть это будет моим маленьким утешением.
Откручивая крышку, я иду обратно к своему кабинету, пролистывая свежие почасовые заголовки, и замираю на полушаге, когда в руке начинает вибрировать телефон. На экране высвечивается ИК. Он гудит у меня в ладони, будто пожарная тревога, хотя звук выключен. Одним движением большого пальца я могла бы услышать его голос и, возможно, приглушить боль, которая не отпускает уже бесконечные недели. По крайней мере поздравить его.
— Может, в этот раз всё-таки ответишь, черт возьми, потому что со стороны выглядит так, будто ты этого хочешь.
Бутылка едва не выскальзывает из руки, когда я поднимаю глаза и вижу Истона. Он стоит у входа в лобби, с телефоном, лежащим на раскрытой ладони. Он смотрит на меня так, будто обвиняет, и в этом взгляде слишком много злости и боли. Его красивое лицо напряжено, грудь тяжело вздымается, словно он только что бежал.
Я замираю, оглушенная, с острым, почти болезненным желанием броситься к нему и засыпать поцелуями его красивое лицо. В простой футболке, шортах и кедах он выглядит ошеломляюще. Черная кепка надета козырьком назад, открывая лицо и подчеркивая выражение, которое темнеет прямо на глазах. Его взгляд скользит вниз и медленно, внимательно проходит по мне, оценивая без стеснения.
На мне клетчатая теннисная юбка и рубашка с воротником в тон, открывающая узкую полоску живота. Волосы распущены, кудри аккуратно уложены, на губах розовая помада, в тон к моим туфлям.
— Истон… — вырывается у меня почти стоном. Его взгляд тут же темнеет, и он делает шаг ко мне. Я резко дергаю головой, возвращаясь в реальность. Адреналин вспыхивает, и я бросаюсь к нему, тяну дальше за руку, почти волоча за собой. Он смеется, когда я почти дергаю его за руку, и его смех только усиливается, когда я прижимаю его к оголенной кирпичной стене в лобби у входа, молясь, чтобы камеры нас не видели.
— Ты что, в зал ходишь, Красотка? А то я себя чувствую слегка… прижатым к стене.
Его чистый, древесный запах окутывает меня, когда я кладу ладонь ему на грудь и поднимаю взгляд. Осознание накрывает, как товарный поезд. Я ничего не могу с собой поделать, губы сами расплываются в широкой улыбке.
Блядь.
Мы жадно рассматриваем друг друга несколько секунд, будто умираем от жажды, прежде чем он хрипло говорит:
— Я должен был просто развернуться и уйти отсюда. Но, Господи… — голос срывается. — Ты чертовски красивая.
Его взгляд сначала потерянный и болезненный, будто не в фокусе, но в следующий миг в нем вспыхивает ярость, и он впивается в меня, пока я всё еще не могу поверить, что он действительно здесь.
— Истон… — выдыхаю я, одновременно напуганная и зачарованная, и бросаю взгляд на пустой кабинет отца. — Тебе нельзя здесь быть.
— Еще как можно, — огрызается он, снова скользя по мне взглядом, будто борется сам с собой.
Меня охватывает паника, тело действует быстрее мыслей.
— Просто… жди здесь, — приказываю я. Он быстро кивает. — Я серьезно. Стой прямо здесь. Ни шага влево или вправо, хорошо?
Он медленно кивает, будто это я тут ничего не понимаю, а я срываюсь с места: хватаю сумку, задуваю свечу, щелкаю выключателем в кабинете и пулей вылетаю обратно в лобби.
— Не двигайся! — рявкаю я, включая сигнализацию.
— Если ты такая командирша на работе, не уверен, что мы бы ужились как коллеги, — усмехается он.
У меня вырывается нервный смешок. Как только сигнализация начинает пищать, я буквально вытаскиваю его наружу и дистанционно запираю дверь. Разворачиваюсь и мы уже на полном ходу огибаем здание, пролетаем мимо парковки Speak. В панике бросаю взгляд на улицу, чувствуя, как его глаза следят за моим профилем, пока я прикидываю, достаточно ли мы далеко от камер наблюдения.
Папа уже должен быть на гольф-поле с Маркусом, его лучшим другом. Я знаю точно, мы разговаривали полчаса назад. Мама в SPA со своими подругами со станции. Даже понимая, что у них нет ни малейшего повода проверять камеры, тревога всё равно взлетает до потолка при одной мысли, что они могут это сделать.
Мятное дыхание Истона касается моей шеи, и от этой близости ресницы сами собой трепещут. Его руки смыкаются вокруг меня, пальцы уверенно ложатся на талию. Я поднимаю на него взгляд и снова чувствую то же самое всепоглощающее притяжение, которое преследует меня уже восемь долгих недель.
— Ты что, совсем сдурел?! О чем ты вообще думал?
— О том, что на этой парковке стоит всего одна машина. И я сильно сомневаюсь, что твой отец ездит на гибриде с наклейкой «Мировое господство» и шпилькой, пронзающей ее насквозь.