Новые выстрелы.
Крики.
Женщины и дети спешат спрятаться. Наши заходят в здания на другой стороне улицы. Прямо перед Маком, в двадцати метрах, трёхэтажное здание из красноватого камня. Он найдёт цель. Он всегда её находит. Как по сценарию, заученному наизусть.
Проходят секунды, и он замирает у винтовки.
— Сейчас, снайпер! — визжит рация.
— Контакт.
Снова писк и треск в эфире.
Он кладёт палец на спусковой крючок.
— Двести метров, — говорит молодой человек у треноги.
Мак не дышит.
— Двести.
— Вправо ноль целых три десятых.
Едва заметно корректируя винтовку, мой сын повторяет:
— Вправо ноль целых три десятых.
— Наблюдатель готов.
Он вдыхает глубоко, но ровно.
— Стрелок готов.
Я тоже задерживаю дыхание, пальцы сжимаются в кулаки, сжимая ворот ночной рубашки.
— Огонь, — говорит наблюдатель, выпрямляясь.
Плечи Мака поднимаются и замирают. Долгий вдох. Он шепчет два слова, я не различаю их. Замирает. Палец плавно давит на спуск.
Выстрел.
На верхнем этаже противоположного здания лопается окно. Стекло сыпется вниз, звеня, как дождь по асфальту.
— Попадание! Уходим немедленно!
Следующая команда тонет в помехах рации.
Парни быстро собирают снаряжение. С другой стороны здания раздаётся глубокий гул — что-то приближается.
Это неправильно. Так не должно быть. Гул — он никогда раньше не звучал. Этого не должно было случиться.
— Чёрт! Сейчас же, Роулинс! — кричит наблюдатель, сгребая в охапку свою аппаратуру.
— Успокойся, Дейзи, это, наверное, подмога, — произнёс молодой человек, замерев, будто взглядом мог выцепить источник шума винтов.
Мак вскидывает голову, когда над крышей проносится вертолёт. Лицо сына меняется — от сосредоточенности к чему-то совсем иному.
Наблюдатель бросается к двери на крышу и исчезает в проёме. Из окна вертолёта высовывается вооружённый боевик, грудь в ремнях с патронами, на голове — яркий цветной платок. Он что-то орёт вниз, безумно, размахивая оружием. Ствол опускается. Вертолёт резко дёргается в сторону.