С облегчением, что осталась одна, я прибираюсь в и без того аккуратной гостиной и пылесошу весь дом. Мечтаю обо всём, на что могла бы потратить деньги от мамы. Мечтаю о том, как просто взять и позвонить ей. Думаю, что бы я сказала. Что бы она сказала мне?
А есть ли смысл?
Я потеряла уважение родителей, когда выбрала это жалкое существование вместо окончания колледжа и стажировки в художественной галерее в Пенсильвании, которую мне обещали как часть стипендии.
Я их не виню.
Сейчас я каждый день ненавижу себя за это решение.
Закончив с делами, я беру ключи и собираю волосы в хвост. Майка, что на мне, испачкана во время уборки. Я спешу в спальню, нахожу рубашку на пуговицах, сбрасываю майку в корзину и надеваю её.
Короткие джинсовые шорты подчёркивают загорелые ноги. Длинные светло-каштановые волосы покачиваются, когда я разворачиваюсь и проверяю, нет ли пятен на шортах. Из зеркала в полный рост, что за дверью, на меня смотрят голубые глаза. Полные губы и тёмные брови, вечно сведённые — единственное, что я ещё узнаю в себе.
Та, другая — живая, страстная, с вечной каплей краски на лице, погружённая в проект, недосягаемая для всего мира — она исчезла. Была счастлива, пока творила. Пока была собой.
Теперь самое «красивое», с чем я работаю — умирающие пузырьки в раковине. Немного йоги, если Джоэла рядом нет или он вырубился. Раньше я ходила на занятия. Даже неплохо получалось. Подумывала, не стать ли преподавателем.
Пиликнул телефон.
Джоэл.
Туалетную бумагу. И сигареты.
Уф. Ну конечно. Мужчины и их задницы. Серьёзно.
Я закрываю дом и бегу к машине. Мой «Жук» 60-х годов стоит на солнце, голубая краска облезает и пузырится. Сердце сжимается от этой картины. Ей нужен уход. Дом. Навес хотя бы. Или гараж. Она же классика. Драгоценность.
Я сажусь на бархатное сиденье, качаю педаль газа и поворачиваю ключ. Двигатель захлёбывается, но заводится. Я ласково провожу рукой по рулю.
— Умничка, Блю.
Я сдаю назад, даю Блю немного поработать на холостых, потом настраиваю радио. Когда ловлю зажигательную песню, переключаю на первую скорость и мы едем в магазин.
Парковка забита, но мне удается занять одно из последних мест. Заперев Блю, направляюсь к входу. Люди проходят мимо, кивая и чуть улыбаясь — тем самым натянутым выражением, когда не хотят говорить. В маленьком городке Рэймонд слухи разносятся быстро. А сомнительные слухи — ещё быстрее.
Жалостливые взгляды начались около года назад. После нашей первой серьёзной ссоры. Первого раза, когда я оказалась на приёме у его ярости. Судя по сочувствующим, украдкой брошенным взглядам в последующие дни, то, что происходит за закрытыми дверями, уже ни для кого не секрет.
Раздвижные двери уступают дорогу, и я вхожу в прохладный магазин. Поток кондиционированного воздуха — как небеса на моей коже. В такую жару даже самые спокойные выходят из себя. Я замираю в дверях, наслаждаясь прохладой. Напрямик иду за туалетной бумагой — не стоит провоцировать очередной скандал. Блуждая между рядами, натыкаюсь на вывеску: целые цыплята — полцены. Кладу одного в тележку и направляюсь к фруктам и овощам.
Я скучаю по маминому воскресному жаркому. Её еда была волшебной, но самое ценное — её присутствие. Задним числом всегда всё кажется яснее... Никогда не понимаешь, от чего отказываешься, пока не посмотришь в зеркало заднего вида. Как же мне хочется оставить наш убогий дом позади — навсегда.
Подхожу к кассе с пригоршней покупок. Осознаю, что забыла считать по ходу. Кассирша быстро пробивает всё, что у меня в тележке.
— И ещё, Мальборо Редс, пожалуйста.
Она поворачивается, берёт пачку и пробивает её вместе с остальным.
— С вас двадцать два пятьдесят, — говорит она с печальной улыбкой.
Чёрт.
По шее разливается жар, стены будто сужаются. Мне не хватает.
— Ой, я забыла! Сегодня можно использовать второй купон, — тихо говорит она и что-то нажимает на экране. — Теперь выходит девятнадцать десять.
Я судорожно выдыхаю и протягиваю двадцатку.
— Спасибо.