Я сияю в ответ, зная, что это обращение — палка о двух концах.
Она фыркает.
— Доброе утро, Грейси. Я так чертовски взволнована! Сама не верю, что наконец увижу эти работы. Ты вообще осознаёшь, каково это — знать, что твои картины увидит весь мир?
Она едва сдерживается, подпрыгивает от нетерпения. Красный шарф болтается на ветру, светлые волосы пляшут вокруг плеч. Тёплое пальто, воротник поднят. Узкие джинсы и любимые светло-коричнево-розовые ботинки. Всегда такая ухоженная. Уф. Знаете что? Меняю мечту. Я хочу быть Руби Роулинс, когда вырасту. Вот честно.
— Ну… немного, наверное.
— Грейс. — Руби хлопает меня по плечу, слегка сбивая стопку картин. — Это только начало.
Я усмехаюсь.
— Конечно.
Она забирает у меня половину холстов.
— Пошли, развесим этих красавиц по стенам.
Мы направляемся к первому домику. Я затаиваю дыхание, когда мы входим, и она разворачивает первую картину. Вид на горы из-под арки у въезда. Огромные голубые исполины, покрытые снегом, у подножия — золотистая трава. На переднем плане — старые амбары.
— О, боже! — Руби поднимает картину. Я прикусываю губу, глядя, как она разворачивается на каблуках, подставляя холст под естественный свет. Глаза сияют. — Это невероятно. Детали, цвета… Просто… вау.
Входная дверь с грохотом распахивается, и в комнату заходит Рид.
— Эй, наша художница в резиденции! — Он обнимает меня. — Утро, Грейси. Как там мой ворчун-брат?
Я ловлю этот дружеский объятие и только потом отступаю.
— Он держится. Честно, он думает, что восстановление — это марафон на спринтерской скорости. Совсем не так, как в прошлый раз.
— Зато у него теперь есть мотивация, — Рид улыбается во весь рот.
Щёки вспыхивают. Ну, да, правда. Я рада, что теперь у Мака есть кто-то рядом, кто пойдёт с ним до конца. Но мне бы хотелось, чтобы ему вообще не пришлось проходить через всё это снова. Он уже достаточно пережил. Более чем.
Руби вешает картину на стену, затем наклоняется к столику у входа и пишет что-то на белом картоне. Когда заканчивает, вставляет карточку в маленькую чёрную рамку и ставит рядом с моей работой на полке — видно, что Рид сам её смастерил.
— Великолепная работа, Грейси, — говорит Рид, разглядывая картину. — Чёрт, будто сам стоишь у той арки.
Руби согласно кивает, бросая на него взгляд со смыслом.
Я краем глаза вижу цену на карточке и у меня отвисает челюсть.
— Пятьсот?! Да ну, это слишком дорого! — Я нервно сжимаю руки.
— На самом деле — нет, — спокойно отвечает Руби. — Я изучила рынок. Для такого размера, техники и с учётом, что ты местный художник — это средняя цена. Мы могли бы просить больше. Но это умная стартовая точка. Она даст тебе возможность расти — и как художнику, и финансово.
И вот уже во второй раз за день я теряюсь в ответе. Дыхание становится короче, в носу щекочет. Она вложила в это столько времени, усилий и заботы.
Рид обнимает меня за плечи.
— Я бы и в десять раз больше отдал, лишь бы повесить у себя оригинал от Грейси. Ты тут у нас главная звезда, дорогая.
Руби начинает смеяться — его «стариковская» подача развеселила её. Они все так делают. Подражают Гарри. Забавно, как у него есть этот особенный стиль общения. Им так повезло, что он у них — отец.
— Если ты так говоришь, Роулинс, — парирую я.
— Ещё бы, милая, — Рид едва держится, чтобы не рассмеяться вслух. Я хлопаю его по руке, он сжимает моё плечо, а потом отпускает к жене: