— Не нужно мне ничего объяснять, девочка.
Чёрт.
Вот же, ну как я умудрилась всё испортить. В горле встаёт ком, не давая дышать. Рубашка, брюки, пиджак — всё вдруг становится тесным. Жарко. Каждая секунда тянется мучительно долго, пока он снова возвращается к началу и заново просматривает каждую страницу. Медленно. Ужасающе медленно.
Я не знаю, куда себя деть. Сижу напротив человека, от которого зависит, получу ли я работу, о которой мечтала всю жизнь. Да, это не Метрополитен-музей, но это всё равно искусство, и оно рядом с Макинли. И с его семьёй.
— Хммм, — Дон закрывает папку и сцепляет руки в замок, локти на подлокотниках кресла. — Боюсь, что...
В груди не хватает воздуха.
Спокойно, Грейс, это только начало.
Но эта работа была идеальной.
В глазах темнеет, и я вцепляюсь в сиденье стула. Словно стою на носу «Титаника» в тот самый момент, когда Джек говорит Роуз вдохнуть и задержать дыхание.
— Мисс Уэстон, вы в порядке? Может, воды или воздуха? — Голос Дона пробивается сквозь звон в ушах, который я даже не заметила, когда начался.
Я заставляю себя расслабиться. Сосредотачиваюсь на деталях вокруг, как делал Макинли, когда у него случился приступ в тот день, когда я уронила тарелку на кухне. В голове всплывают слова Руби: три вещи, которые ты видишь, Макинли; три вещи, которые слышишь.
Чья-то тяжёлая рука ложится мне на плечо. Я поднимаю глаза и встречаюсь с обеспокоенным, усталым взглядом Дона.
Господи.
Если бы сейчас пол подо мной открылся и поглотил меня, это было бы просто прекрасно. Дон садится на край стола, обхватывает его пальцами, и с его мягкой улыбкой мне становится чуть легче дышать.
— Ну, надеюсь, ты не свалилась в обморок только потому, что хочешь эту работу, — говорит он.
— Может, чуть-чуть. Мне это действительно нужно. Я буду стараться, я быстро учусь. Искусство — это моя мечта, моя жизнь…
— Грейс, ты принята. И если бы ты дала мне закончить, я собирался сказать, что, боюсь, ты слишком квалифицирована для такой маленькой деревни и этой никчемной должности. Но для начала — сойдёт. И мы будем счастливы видеть тебя в нашей команде Центра искусств Льюистауна.
У меня отвисает челюсть.
— Милая, уже сто лет прошло с тех пор, как в этих стенах появлялась новая кровь. Ты сможешь начать в понедельник? Я бы с радостью обновил классы и для детей, и для взрослых. А если захочешь — можно проводить ежедневные экскурсии по галерее, если наберутся желающие, конечно. Ну и дежурить на входе в рабочие часы?
— Я с радостью!
— Отлично! Если появятся ещё идеи, как вдохнуть жизнь в этот старый центр, я только за.
Он наклоняется, берёт моё портфолио и протягивает его мне.
— Впечатляет, Грейс. Со временем ты вполне сможешь написать что-то, что будет висеть на этих стенах. Если судить по реакции, возможно, даже получишь постоянное место под заказные работы.
Я опять теряю дар речи.
— Ну что, пойдём?
Он направляется к двери. Ошеломлённая, я следую за ним. Мы прощаемся, я пожимаю ему руку. Дон разворачивается и идёт обратно, а я, всё ещё не веря в происходящее, выхожу на улицу. Первое, что бросается в глаза — чёрная шляпа. Ковбой, прислонившийся к Блю. Букет розовых цветов в его руке.
Глубокие синие глаза следят за мной, пока я подхожу ближе. Его улыбка сияет, как салют, что разрывается сейчас внутри меня. Я получила эту работу! Настоящую работу в искусстве!
— Ты ведь получила её, да?
Он кладёт цветы на крышу машины и подхватывает меня, как только я подхожу ближе. Мои ноги отрываются от земли, он закручивает меня в воздухе. Я визжу, а его громкий смех разливается по мне теплом, которое я почувствовала ещё в кабинете. Когда мои ноги снова касаются земли, его ладони ложатся мне на лицо.
— Я знал, что ты справишься, красавица. Ты талантлива, как никто. А теперь — отмечаем. Говори, чего хочешь и это твоё.