Его взгляд метнулся. На секунду — человеческий. Потом — снова тьма.
— Бесполезно, — мягко сказал первый. — Его сердце зверя уже у нас. Малыш в клетке. Серебро в рунах. Мы держим нить.
— Тогда я забираю нить себе, — прошептала Валерия.
Она шагнула к решётке так близко, что ощутила холод металла кожей. Рысик смотрел на неё янтарными глазами, дрожа, но — узнавая. Как тогда, в пепле.
— Рысик, — сказала Валерия мягко. — Тише, малыш. Я рядом.
Рысик пискнул — и свет на его груди дрогнул в ответ, как если бы услышал не слово, а правду.
— Слышит, — выдохнула Валерия.
— И что? — зло сказал второй. — Он просто…
— Он ключ, — сказала Валерия. — А ключ можно повернуть в другую сторону.
Она приложила окровавленный палец к серебряной решётке — не к рунам врага, к металлу. И шепнула, почти не своим голосом:
— Я беру ответственность.
В этот момент что-то ударило изнутри — не болью, а… памятью. Чужой. Не её. Не прежней Валерии. Как будто решётка вспомнила руки, которые когда-то её строили.
Рейnar рядом взревел — и рёв перешёл в хрип, будто его разрывали на две формы сразу.
— Нет! — рявкнул первый и бросил “ключ” вниз, к кругу рун.
Серебро вспыхнуло так ярко, что Валерия ослепла на секунду.
И в эту секунду она сделала единственное, что могла: прижала накидку к груди Рейнара — прямо к его сердцу — и сказала шёпотом, который был сильнее крика:
— Если ты не помнишь ночи, помни меня телом. Ритмом. Запахом. Сердцем.
Рейnar дёрнулся. Его пальцы сжались на ткани. Чешуя на шее остановилась — будто наткнулась на стену.
— Держи, — прошептала Валерия. — Держи меня.
— Ты… — выдавил Рейnar, и в голосе на секунду появилась человеческая ясность. — Ты горишь…
— Я знаю, — сказала Валерия и почувствовала, как у неё по руке побежали холодные мурашки. Не страх. Потеря.
Первый в плаще резко махнул рукой, и второй рванулся к клетке Рысика, пытаясь оттолкнуть его подальше от решётки.
— Не трогай! — закричала Валерия.
Рейnar рванулся — и его движение было не звериным, а точным, военным. Он ударил плечом, сбивая второго с ног, но при этом не сорвался в превращение. Он держался.
Это было невозможно.
И это было красиво.
— Как… — прошептал первый, и в его голосе впервые появилась злость. — Что ты сделала?!
Валерия не ответила. Потому что внутри неё что-то уже разворачивалось, как бумага, намокшая в воде.
Она вдруг не могла вспомнить запах антисептика. Не могла вспомнить кота с рыжей шерстью. Не могла вспомнить — сколько ей было лет “до”.
Пустота подступала мягко, как сон.