Вера кивнула, принимая ответ.
– Тогда просто пойдём, – сказала она.
– Куда? – спросил он.
– Туда, где вы не обязаны быть идеальным, – ответила она.
Он усмехнулся.
– В клинике нет таких мест.
– Тогда выйдем из клиники, – сказала Вера.
Он посмотрел на часы. Потом – в сторону реанимации. Потом снова на неё.
– На десять минут, – сказал он. – Не больше.
– Достаточно, – сказала Вера.
Они вышли через служебный выход. Дверь за спиной закрылась тихо, почти уважительно. На улице воздух был прохладным, вечерним, пах мокрыми листьями и городом, который живёт своей жизнью, не зная диагнозов.
Артём вдохнул глубже, чем за весь день.
– Вы редко выходите? – спросила Вера.
– Редко позволяю себе, – ответил он.
Они прошли несколько метров молча. Асфальт был влажным, отражал свет фонарей, и Вера отметила, как этот свет ложится – не ровно, с переливами. Она всегда видела такие вещи. Даже сейчас, когда внутри у неё самой было не до красоты.
– Пациентка напомнила вам кого-то, – сказала она.
Он остановился.
– Не лезьте туда, – сказал он.
– Я не лезу, – ответила Вера. – Я уже там. Вы сами меня туда пустили.
Он сжал челюсть.
– Это был мой первый крупный случай, – сказал он после паузы. – Почти такой же. Женщина. Аорта. Всё по учебнику. Я был уверен.
Он замолчал. Слова не шли легко. Каждое требовало усилия, как движение через плотную ткань.
– Я сделал всё правильно, – продолжил он. – По протоколу. Но в какой-то момент… что-то пошло не так. Микроскопически. Незаметно. Мы поняли слишком поздно.
Он отвернулся, глядя на дорогу.
– Она умерла? – тихо спросила Вера.
Он кивнул.
– После этого я решил, что больше никогда не позволю себе сомневаться, – сказал он. – Что если быть идеальным, можно исключить случайность.
– Но случайность – часть жизни, – сказала Вера.
– В медицине – это смерть, – ответил он.
– А в искусстве – правда, – сказала она.