– Кофе, – ответила Вера.
Ксения кивнула и ушла на кухню. Вера прошла в комнату и остановилась у окна. Город снизу светился, как рассыпанные по тёмной ткани бисерины. Её всегда успокаивали огни. Они были доказательством, что свет может существовать даже в темноте. Вопрос только – сколько времени.
Она услышала, как на кухне работает кофемолка. Звук был резким, бытовым, слишком живым после клиники. Он странно успокаивал.
Ксения принесла две чашки, поставила на стол, села напротив. Не рядом – напротив. Это тоже было её привычкой: держать дистанцию, чтобы видеть человека целиком. Чтобы контролировать.
– Ну? – спросила она.
Вера подняла чашку, вдохнула запах кофе. Он был тёплым, плотным, почти телесным.
– Что «ну»? – спросила она.
– Не делай вид, что ты не понимаешь, – сказала Ксения. – Ты провела день в клинике. Ты снова нарушила режим. Ты снова оказалась там, где люди умирают, и посмотрела на это так, будто тебе мало собственной боли. И ты… – она сделала паузу, – ты слишком тихая.
Вера усмехнулась.
– Тебе нужна моя истерика для баланса? – спросила она.
Ксения не улыбнулась.
– Мне нужна твоя честность, – сказала она. – И давай без твоих шуток, Вера. Я видела, как ты вчера моргала на свет в галерее. И сегодня ты мне не нравишься.
Вера поставила чашку на стол. Движение было мягким, но внутри что-то неприятно сжалось. Слова Ксении были точнее, чем хотелось.
– Я в порядке, – сказала Вера.
Ксения наклонилась чуть вперёд.
– Не ври мне, – сказала она тихо. – Я не инвестор клиники и не твой куратор на публике. Я твоя подруга. Я та, кто знает тебя раньше, чем ты стала «художницей света». И я вижу, когда ты начинаешь держаться за свет зубами.
Вера отвела взгляд. Огни города расплылись на секунду, будто кто-то провёл по стеклу влажной ладонью. Она моргнула. Фокус вернулся. Но трещина уже была.
– Это ничего не значит, – сказала она.
– Значит, – ответила Ксения. – И ты это знаешь.
Вера молчала.
Тишина между ними была не пустой. Она была наполненной тем, что обе понимали, но не хотели произносить. Вера чувствовала это телом: напряжение в горле, лёгкая сухость во рту, желание сделать вид, что всё проще, чем есть.
– Ты была у врача? – спросила Ксения.
Вера подняла глаза.
– Не начинай, – сказала она.
– Я начну, – ответила Ксения. – Потому что ты умеешь убегать красиво. Ты умеешь превращать бегство в проект, в выставку, в новую идею. И ты думаешь, что если сделать это эстетичным, оно перестанет быть бегством. Но это всё равно бегство.
Вера сжала пальцы на краю стола. Её ногти коснулись дерева.
– У меня нет времени, – сказала она.
– На что? – спросила Ксения. – На врача? На правду? На то, чтобы признать, что ты тоже человек, а не концепция?
Вера закрыла глаза на секунду. Слишком резко. Как будто от этого можно было стереть вопрос.
– Я была, – сказала она наконец.