Вайолет посмотрела на него с удивлением: когда они раньше куда-то ходили, он без особого энтузиазма относился к полуночным проделкам.
– Вон там, в конце улицы.
Он подмигнул Вайолет, предложил ей руку. Она за последние месяцы сильно к нему привязалась, поскольку узнала получше. При этом считала себя обязанной сохранять дистанцию. И речи не могло быть о том, чтобы кто-то или что-то сбило ее с избранного пути. Когда мама выдвинула ей ультиматум: либо остаешься дома и получаешь крышу над головой, либо отправляешься искать удачи на сцене, Вайолет дала себе слово, что никому больше не позволит встать на пути осуществления своей мечты. А именно сейчас мечта, вроде бы, становилась реальностью.
– Ты любишь мороженое? – спросил у нее Пол.
Вайолет кивнула, стыдясь признаться, что никогда еще его не пробовала. Мороженое считалось одним из тех лакомств, до которых ей было так же далеко, как и до брильянтовой тиары.
– Тогда «Ла крем» тебе понравится: оно просто сногсшибательное, – заметил Пол.
– Значит, буду есть его сидя, – отозвалась Вайолет в надежде, что он не заметит ее самозванства.
Пол передернул плечами.
– Или я тебя подержу.
Лицо ее вспыхнуло, она улыбнулась, но не ответила, чтобы не толкать его на новые вольности.
Пол оказался прав: мороженица работала. Холодная сливочная сладость таяла на языке, Вайолет от наслаждения прикрыла глаза, покачнулась. Пол, не забыв своего обещания, крепко взял ее под локоть, потом положил руку на поясницу, придвинулся ближе, прошептал в ухо:
– Я знал, что тебе понравится.
Вдоль позвоночника у нее пополз предательский холодок. Вайолет решила, что шепот Пола тут ни при чем, все дело в мороженом. Не вестись на посулы – этому она училась всю свою жизнь.
Она и помыслить не могла, как теперь вернется в мир вареной капусты и корочек хлеба. Нет, ни за что. С момента первого представления прошел почти год, а конца пока не предвиделось. Зрители по-прежнему ликовали, были такие, кто утверждал, что посмотрели спектакль полсотни раз. Вайолет начинала понимать, что такое глубинная боль в костях, о которой говорила Адель, но уж это точно не помешает ей подняться на самый верх.
Глава седьмая
Адель
Август 1924 года
Театр «Стрэнд», Лондон
В грудь мне ударил порыв прохладного ветра, лето кончалось; можно подумать, он мог отсрочить последний показ «Хватит флиртовать». Грусть мешалась с радостью, я стояла у входа в «Стрэнд», Фредди со мной рядом – он, видимо, недоумевал, чего это ноги мои перестали двигаться. Мы объехали с гастролями всю Великобританию, от Лондона до Шотландии и обратно. Мы выступали во множестве театров Вест-Энда.
Я полностью вымоталась. Знала, что вымотался и Фредди, хотя сам он в этом не признавался.
Бесконечные репетиции, привыкание к новым сценам, потом – сотни представлений, все это было очень тяжело. Спектакль продержался на сцене дольше, чем нам представлялось в самых смелых мечтах, – его сыграли пятьсот раз с лишним.
Вслед за мною члены труппы стали называть его «Хватит выступать», потому что представлениям было конца-краю не видно. Я набила такие мозоли на пятках, что запросто могла бы пройти по гвоздям, и ночь за ночью ворочалась в постели, пытаясь найти удобное положение, чтобы высвободить бедра и плечи – они ныли непрестанно.
Да и все вымотались до предела. Настолько, что однажды, во время представления в Глазго, Фредди в середине спектакля вдруг ушел к себе в гримерку раздеваться, и тут же воцарился настоящий хаос: все пытались понять, куда он подевался и появится ли в следующей сцене. Бедного моего брата так довела необходимость в течение года с лишним исполнять по сто сорок четыре танца в неделю, что он просто забыл о том, что нужно доиграть до конца. Когда я его отыскала, под глазами у него были красные пятна, рубашку он наполовину расстегнул и вообще считал, что все уже закончилось.
Мы, как положено Астерам, тут же придумали выход. Фредди вставил импровизацию: якобы на его персонажа напали и ему пришлось драться на кулаках – этим и объясняется его раздрызганное состояние.
Я подыграла, поахала над его попорченным туалетом, зрители взревели от восторга. Тем не менее этот эпизод стал началом конца спектакля. Ко всеобщему огорчению – нет, не вполне ко всеобщему. Я страшно обрадовалась тому, что можно будет передохнуть и вернуться на родные берега. Лондон мне очень понравился, поначалу я даже хотела там остаться, но потом обнаружила, что страшно тоскую по Нью-Йорку.
Да, Лондон выбрал нас в любимчики, но не стал нам родным. После самых длинных в нашей жизни гастролей мы нуждались в передышке. Даже сейчас, стоя перед театром, я гадала, не подогнутся ли у меня колени, как только я выйду на сцену, не рухну ли я всем телом на подмостки. Тело исчерпало свои ресурсы, хотя мозг и требовал от него станцевать в последний раз.
Я трепетала от страха и восторга одновременно. Что нас ждет дальше?
Мы много времени провели вдали от дома. Случается, что про актеров забывают за несколько недель, а мы целый год не появлялись в свете нью-йоркской рампы. Лондонский успех оказался весьма прибыльным, нам с Фредди доставались рекламные контракты – крем для лица, шляпы-цилиндры. Нас знали в лицо даже те, кто никогда не ходил в театр, потому что статьи про нас появлялись в газетах едва ли не еженедельно. Кроме того, мы и сами писали заметки про танцы, театр – собственно, про все, про что нас просили писать, потому что это способствовало продаже билетов.
Наши лица стали столь же узнаваемыми, сколь и лицо принца Уэльского – и если я о чем и жалела, так о том, что нам с ним суждено расставание. Однако хотя мне и казалось, что я влюблена в Дэвида, у нас не было никакого будущего. В конце концов, он же принц, прямой наследник трона. А будущие короли не женятся на американских актрисках. Просто подумать смешно: американка замужем за членом королевской фамилии. Я покачала головой. Нет, такого никто не допустит.
Зато истории про его ухаживания я теперь могу рассказывать до конца жизни.
– Делли? – Фредди глядел озабоченно, явно гадая, не сбегу ли я прямо сейчас.