Чарома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Сукин сын! — взревел Божатко.

— Открой дверь! — крикнул Африкан.

— Окаянный! — ругался Божатко, слезая с полка. — Только разохотился… Пар в самый раз был…

— Почем я знал… Сами говорили — давай! — оправдывался Панко, сидя на полу около раскрытой двери.

Африкан, смеясь, поддерживал брата на мокрых ступенях.

— За тот пар, поди, все тридцать тысяч дал бы?

— Дал бы, ей-богу, дал, — задыхаясь от жара, с трудом выговорил Божатко.

Они сидели на мокром полу, отдыхали. Африкан рассказывал:

— Кивша Муравов, бывало, раза три из бани на снег выбегал. Идешь по горе, смотришь — большой, черный, по снегу, как лошадь, катается. Только охает: вах, вах!..

— Да, — отдышался Божатко. — До самой смерти работал. В тот год, как умер, четыреста трудодней Кивша заработал… Упрямый был на работу.

Отдышались, дверь закрыли, снова залезли на полок. Братья любили сами поозорничать в молодости. Божатко рассказал, как однажды парился он с отцом в бане и, уходя, натер все лавки перцем. После них пошли мыться бабы, перец загнал баб в речку, сидели в воде весь вечер. Мать Хиония, тогда еще молодая, неделю драла ему уши.

Шли из бани, подымаясь в гору, усталые, довольные. Вечер был тихий, морозный. Большие яркие звезды горели в небе. Избы, занесенные снегом, нахохлясь, словно ждали чего-то. Африкан с нежностью подумал о своей деревушке, с таким дорогим ему названием — Чарома.

IX

Утром Африкан и Никифор Огурцов шли в село, встать на военный учет.

Дул северный ветер, по полям несло снежную пыль. Низкое красное солнце играло блестками синеющих от мороза снегов. Ветер дул в спину, полы шинелей хлестались как паруса.

Никифор рассудительно говорил о делах деревни. Он уже обошел все дворы, хранилища, хозяйственные сараи, говорил с людьми, был у председателя колхоза Мирона Евстигнеева, жившего в Евлашеве. Мирон предлагал взять свиноводческую ферму — четырнадцать маток, два борова, но Никифор отказался, до весны может не хватить кормов, он не хотел рисковать.

Не перебивая, Африкан следил за неторопливыми движениями старого друга, вслушивался в его осторожные суждения, толковую речь. Ему нравилось, что Никифор успел проведать о всех делах колхоза, знал о них попрежнему — обстоятельно, словно и не был в отлучке, нравилось, что беспокоила его каждая мелочь.

Слушая, Никифор говорил о недостатке кормов, уменьшении поголовья скота, особенно лошадей, засоренности полей, недостатке удобрения, и Африкан глухо бросал:

— За день ты все разведал. Беспокоишься… А я вот только в бане успел попариться…

Незаметно они прошли Евлашево, Песошное, поднялись из ложбины на Горбатое поле.

— Иду и думаю — стоит ли в колхозе начинать работать? — заключил Никифор. — Благо демобилизованным выбор — куда хочу, туда и поступаю. Не наняться ли лесником в лесничество?.. Жалование, избушка в лесу… Огород разделать, корову можно держать, поросят… Чего еще?.. Стереги свой участок. Спокой дорогой!

— Полно, — сказал Африкан. — Найдутся в лесничество люди в избушках сидеть, цыгарки покуривать… Ты не такой человек, туда не годишься. Соскучишься, в люди потянет.

У Африкана были свои заветные мысли, о которых еще никому не говорил. Он думал о большом деле. Оно совершенно ясно стояло перед ним, и отказаться от него, не выполнить его, он не мог, как солдат, получивший боевой приказ. Он хотел рассказать о своем плане Никифору, но, выслушав того, решил — не стоит говорить, рано, не примет к сердцу.

— Дома развернем дела, — уверенно произнес он. — Брось и думать искать счастья в другом месте.

— Какие дела? — безнадежно махнул рукой Никифор. — Я тебе сказал… Прокормиться мало-мальски и только…

— Ты опять о кормежке, — заметил Африкан. — Земля нас носит, да каждый день хлеба просит, — напомнил он слова Никифора. — Маловато это нынче так думать…

Никифор на мгновение остановился и возмущенно взглянул на Африкана. Его покинуло обычное спокойствие. Глаза его слезились от ветра и ярко блестевшего снега. Он вытер их уголком платка, вздохнул, аккуратно сложил платок, положил в карман.

— Ты другой стал какой-то, — ответил он. — Раньше ты тоже только о хлебе думал… И жили подходяще… О чем же другом думать? — повысил он голос. — Жена, дети… Прокормить их я обязан?.. О чем же другом, как не о хлебе?.. О любви, что ли? — съязвил он, вспомнив вечер у Алеши Потанина.

Но Африкан не успел ответить, сзади раздался громкий окрик: «Берегись!» Они бросились в стороны. Лошадь, запряженная в сани, разметывая комья снега, промчалась мимо. Кучер в тулупе с поднятым воротником. Седок в пальто, высокой военной папахе оглянулся, потревожил рукой кучера. Лошадь остановилась.

Они подошли. Седок, пристально смотря на Африкана, спросил: