Ну я же живой!
И я ни хера ни о чем не жалею.
Ну кроме того, что я не смог выполнить произвольную программу.
Соне я об этом, конечно, не скажу, но при любой возможности я проверну эту хрень еще раз. До сих пор в ушах стоят ее стоны. Это, блядь, как дополнительные звезды на погоны.
Правда, я нехило труханул, когда она смылась в ванную и там заперлась.
И когда в тачке молчала, тоже пиздец был. Реально ощущение, что над шеей зависла гильотина. Учитывая, что Жданову я знаю неплохо, страшно представить, что она там сейчас себе в голове понакрутит. Нельзя отпускать ее без каких-нибудь аргументов в мою пользу.
Только поцелуй, призванный заставить Соню подумать обо мне в нужном ключе, запаляет меня самого так, что в штанах становится тесно.
Я, как идиот, снова торчу у Сониного дома и пялюсь на окно ее спальни, в котором только что погас свет.
Бляха-муха, и как это девчонки верят, что парни под окнами предаются романтическим мечтам? Ну дурь же страшная. Я вот представляю, как Соня снимает джинсы, я наклоняю ее и засаживаю между разведенных ног. И пусть мне кто-то скажет, что это ненормально.
Ненормально, когда ширинка вот-вот лопнет.
Как пацан. Это пиздец.
И при этом меня шарашит, что это же Соня!
Как можно мечтать грязно ее оттрахать, когда у нее такие родные глаза? Меня до сих пор клинит, что она – это, сука, табу.
Я его уже нарушил наполовину. А в мыслях – до конца и много раз.
Как я к этому пришел? Перешагнул через собственные правила?
Сам над собой посмеиваюсь. Оказывается, иногда приоритеты расставляются сами собой. Идиот, конечно. Надо было раньше соображать.
И, как это ни бесит, Воловецкая права.
И как ее такую умную Демон терпит? Ослеп, наверно, от ее прелестей.
Да я и сам нездоров.
Как я ни пытаюсь призвать себя не думать о голой Соне, не вспоминать ее вкус, ни хуя не выходит. Не после сегодняшнего. Кровь закипает сразу и бьет точно в пах. Жидкая лава заполняет каждую клетку, программируя мою ДНК на Жданову. Голову теряю на первом же вдохе.
Подозреваю, что у девчонок это как-то все по-другому происходит.
Может, и к лучшему, что она не представляет, что со мной творится. Жданова просто еще не в курсе, что может вить из меня веревки.
Если посмотреть правде в глаза, то всегда могла.
Я помню тот чумовой закат, который я, еле живой с перепою, потащился смотреть ради Соньки на крышу заброшенного станкозавода. Я тогда Демона послал к черту, потому что встать с кровати не мог после днюхи Дана, а ради Ждановой соскребся.
Полумертвый от похмелья я сидел по-турецки на грязной крыше в обнимку с бутылкой минералки и смотрел, как на фоне оранжево-красного зарева, опускающегося за реку и расплавляющего свой огонь в воде, Соня танцует в длинной, похожей на цыганскую юбку. Ей было семнадцать, и у нее в отличие от меня было отличное настроение.
Даже прошлым летом. Сонька на пляже поранила ногу о какую-то херь, и я отдал Ждановой свои сланцы, потому что ее босоножки ей давили на рану, и поперся с ней, оставив свою тогдашнюю телку. А когда выяснилось, что в тапках на семь размеров больше Соне идти неудобно, просто взял ее на руки. Нес до самого дома и не жужжал.
Тогда уже надо было мне вкурить.
А я – дундук-дундуком – просто кайфовал от того, как она прижимается ко мне нагретой на солнце кожей, и от того, как липнут к моим обгорелым плечам тогда еще длинные мокрые пряди волос. И чуть всего не лишился. Уебок, что уж.
Сколько времени я просрал…
Ей ведь уже тогда было восемнадцать. Все можно…