Восьмого февраля Гриша отправил очередное ходатайство об УДО на восьми листах в Рассказовский районный суд. Он решил пойти на обострение и сделать это обращение открытым и публичным, отослав копии в газеты «Московский комсомолец» и «Новую газету», а также в правозащитные организации и на сайт подруги Бори Нестерова «Закон знай, закон соблюдай». Сделал он это скрытно, передав бумаги через освобождающегося соотрядника, который уже на свободе разослал все по нужным адресам, поэтому ни оперативники, ни руководство колонии об этом ничего не знали.
Сфотографировал на телефон все листы и отправил в мессенджере Ларисе. Она была шокирована и попросила отозвать ходатайство, но, получив отказ Григория, подключила бывшего уже на свободе Диму Пивоварова, который позвонил ему и тоже порекомендовал в таком виде ходатайство не подавать. Борина Настя опубликовала все листы на своем интернет-ресурсе, вычеркнув только персональные данные Тополева, Бойко и Пузина.
Гриша скинул ссылку на сайт с этим ходатайством бывшей жене Оксане. На следующий день в телефонном разговоре с Наташей и Богданом выслушал от них массу недовольства. Они ругались и были очень взволнованны. Передали, что Оксана, как обычно, переживает не за него, а за то, что их сын Олег может узнать, где находится отец. Бадик предположил, что Гришу бьют и мучают, а Наталья испугалась за его тюремное будущее. Сказала, что ежедневно молится, чтобы Бог простил Гришу за все то зло, которое он сделал людям. После таких слов Тополеву не хотелось даже возвращаться домой, да и вообще жить.
Вот текст этой публикации:
«Исправился я или нет?
Открытое ходатайство об условно-досрочном освобождении
Это моя последняя возможность подать ходатайство об условно-досрочном освобождении — до конца срока осталось чуть более семи месяцев, — и я хочу использовать ее максимально эффективно для себя и для дела. В связи с этим я решил сделать публичным текст моего обращения в суд, опубликовав данный документ с помощью средств массовой информации, чтобы тем самым привлечь общественность к обсуждению острых вопросов, а органы прокуратуры и внутренних дел вынудить провести проверки нижеизложенных фактов и привлечь виновных к ответственности.
Исходя из текста статьи 175 УИК РФ о порядке обращения с ходатайством об освобождении от отбывания наказания, в ходатайстве должны содержаться сведения, свидетельствующие о том, что для дальнейшего исправления осужденный не нуждается в полном отбывании назначенного судом наказания, поскольку в период отбывания наказания он частично или полностью возместил причиненный ущерб или иным образом загладил вред, причиненный в результате преступления, раскаялся в совершенном деянии, а также могут содержаться иные сведения, свидетельствующие об исправлении осужденного.
Начну по порядку. Возместить ущерб потерпевшему я не имею возможности: во-первых, потому что в УФСИН нет исполнительного листа, а следовательно, и реквизитов для оплаты; во-вторых, потому что я не трудоустроен в колонии и не имею заработка, с которого можно было бы делать отчисления.
Раскаялся в совершенном деянии я еще во время задержания. На суде, признав свою вину, просил провести заседание в особом порядке. Потерпевший возражал, и суд проходил в обычном режиме.
А как иные сведения распишу вам весь процесс моего исправления, чтобы вы могли сделать вывод, нуждаюсь ли я в полном отбывании назначенного мне судом наказания или нет.
После ареста Таганским районным судом города Москвы я был помещен 10 октября 2014 года в СИЗО № 2 города Москвы (Бутырка), где, как и все «мошенники» (граждане со статьей 159 УК РФ в приговоре), был посажен в камеру в специальном блоке БС («Большой спец») с телевизором, холодильником, горячей водой, отоплением, унитазом и сотовой связью. Сокамерники объяснили мне, что за эту роскошь надо заплатить оперативному сотруднику Владимиру Клименко 1 млн руб. Я отказался! Наказание последовало незамедлительно — в виде трех взысканий за два месяца с последующим переводом в общую камеру с двадцатью шконками на двадцать пять — тридцать человек (в БС четыре шконки на троих-четверых заключенных), еле теплыми батареями (температура в камере зимой не поднималась выше десяти градусов), только с холодной водой из крана и крошечным телевизором, который регулярно изымался сотрудниками администрации в случае плохого поведения заключенных. При этом хочу отметить, что за более чем шесть месяцев пребывания в общей камере с порядками, как в петлюровской банде, я не получил ни одного взыскания либо нарушения.
Спустя девять месяцев после ареста приехав в колонию, я узнал о существовании у меня этих трех злополучных взысканий, полученных в БС СИЗО № 2.
Я был возмущен данным фактом, так как отлично знал, что никаких нарушений не допускал, замечаний от сотрудников СИЗО не получал и документов на подпись мне не предлагалось. Но больше всего меня удивило, что практически все, кто приезжает в колонию из московских СИЗО, привозят с собой «багажˮв видевзысканийи нарушений, о которыхонитак же, каки я, узнаютв колонии.
Для меня исправление осужденного — это, в первую очередь, правопослушное поведение, уважение и соблюдение законов, поэтому от дачи взятки и подкупа сотрудника при исполнении своих служебных обязанностей — Владимира Клименко — я отказался. Позднее этот сотрудник был арестован за вымогательство и другие преступления.
Так начался процесс моего исправления. Еще не будучи признанным виновным в суде и не получив наказание, я уже имел три выговора, которые, благодаря фразе в моем приговоре «зачесть в срок отбывания наказания срок пребывания под стражейˮ, яунаследовалэтитривзыскания, и онитеперьтрактуютсясудамикак «однотипныенарушенияˮ, «свидетельствующиео нежеланииосужденноговстатьна путьисправленияи недостаточнойвыработкеу меняуважительногоотношенияк правиламотбываниянаказания, установленнымв исправительных учреждениях ФСИН Россииˮ.
Все понятно, кроме одного: почему, кроме срока наказания, засчитывают еще и взыскания, полученные до осуждения, то есть когда гражданин еще не признан виновным, а значит, еще не может исправляться согласно презумпции невиновности, гарантированной Конституцией РФ, содержится в следственном изоляторе, а не в исправительной колонии, а значит, действие Уголовно-исправительного кодекса на него не распространяется.
17 июля 2015 года я был доставлен в ФКУИК-3 УФСИН России по Тамбовской области, где мне сразу объявили осужденные и подтвердили сотрудники администрации, что в связи с моей статьей — мошенничество — я не имею права занимать определенные должности в колонии, а так как рабочих мест гораздо меньше, чем желающих трудиться, то за получение разрешения на работу надо дать взятку. Существует прайс-лист с ценами за разные должности, поощрение, возможность получать дополнительное питание при очень скудной баланде.
Написав несколько заявлений о приеме на работу, но отказавшись платить взятку за должность и право работать в местах лишения свободы, я оказался нетрудоустроенным, в отличие от остальных соискателей, оплативших свои должности. Я думал, что встал на путь исправления, а по факту стал отрицательно характеризующимся осужденным, сидящим в бараке без работы.
В конце августа 2015 года я принял активное участие в ремонте крыши барачного здания. Совместно с четырьмя осужденными из восьмого отряда в течение четырех дней мы покрывали крышу, заделывали дыры и тем самым предотвратили попадание дождевой воды в жилые помещения барака. В результате все работники — даже те, кто не принимал участие в ремонте, — получили поощрения, кроме меня. Мне отказали, ссылаясь на то, что УФСИН по Тамбовской области выпустил указание: мошенникам поощрение не давать в связи с борьбой с коррупцией.
В бараке без работы надо чем-то заниматься. Решили совместно с другими осужденными еврейской национальности открыть синагогу на территории колонии. Я, гражданин Израиля, взялся за эту процедуру. Написал заявление в администрацию, получил разрешение и полную поддержку, утвердил список осужденных, которым разрешалось по субботам с 10:00 до 12:30 находиться в помещении клуба ФКУ ИК-3 для проведения ритуальных обрядов в иудейской синагоге. Стали собираться. Количество участников увеличилось до девяти человек. Обряд проходил по всем канонам с согласия администрации, под чутким контролем оперативной части и внештатных осведомителей, так как большинство посетителей этого мероприятия были обеспеченными людьми на свободе, публичными особами — в общем, «мошенниками», как называют нас сотрудники УИС.
В начале сентября 2015 года в колонию с проверкой приехал высокопоставленный сотрудник УФСИН России по Тамбовской области Балакшин Дмитрий Сергеевич и посетил собрание синагоги. Увидев, что осужденные употребляют пищу в неположенном месте (выбранный нами из числа осужденных раввин освятил принесенную нами еду по ритуалу), строгий руководитель из управления сфотографировал всех девятерых рядом с тарелками и кастрюлей и потребовал наказать виновных. Сотрудники администрации ИК-3 вместо того, чтобы объяснить проверяющему суть проводимого мероприятия, решили быстро отреагировать и наказать кого попало, а заодно и закрыть синагогу как чуждое явление в средней полосе России. Из девятерых присутствующих только у меня не было ни работы, ни связей в колонии, ни желания решать вопрос за деньги, хотя мне это и предлагали. Поэтому только мне одному вручили рапорт с взысканием в качестве ответа на мое стремление к исправлению в виде соблюдения закона и отказа от взяточничества.
В октябре 2015 года начальник моего отряда, майор внутренней службы, взял на себя смелость и ответственность и трудоустроил меня в швейный цех. Проработав три месяца без выходных и праздничных дней по двенадцатичасовому рабочему графику за заработную плату в сто пятьдесят — двести рублей в месяц, я стал задавать представителям администрации вопросы по поводу нарушения трудового законодательства, расчету заработной платы, критериям вычисления норм выработки, несоответствия закупочной цены изделия договорной (почему-то она была более чем в два раза) и вскоре был уволен. Через прокуратуру попытался выяснить причину увольнения и получил официальный ответ, что это произошло по причине неоднократного невыполнения норм выработки.
Замечу, что в мои служебные обязанности входили, в том числе, учет ежедневной выработки других осужденных в швейном цеху, контроль качества продукции, соблюдение технологического процесса, то есть к непосредственному процессу шитья я не имел отношения, и поэтому данная причина увольнения никак не могла ко мне относиться. Это одно из логических объяснений невозможности моего увольнения, а теперь — юридические. Согласно Уголовно-исполнительному кодексу РФ, осужденные обязаны работать в местах лишения свободы, и на них распространяется действие Трудового кодекса РФ, а следовательно, мое увольнение является грубым нарушением закона, а действия прокуратуры в ответ на мое заявление — покрывательством преступников.
Реакцию прокуратуры насчет несправедливости полученного мною взыскания за «разгон еврейского конгресса» я считаю и вовсе уникальной. Мне официально сообщили, что никакой синагоги на территории ИК-3 не создавалось, поэтому взыскание справедливо. А почему только мне, хотя на фотографии девять человек? И почему за употребление пищи в неположенном месте, а не за нарушение локального участка? И почему не соблюдалось равенство осужденных перед законом — либо всем, либо никому? На эти вопросы прокуратура ответить не удосужилась.
В конце декабря 2015 года начальник ФКУИК-3 подполковник Шеин потребовал от меня выплатить денежные средства в размере восьмидесяти тысяч рублей гражданке Наталье, чтобы она не передавала мои фотографии в тюремной робе в службу безопасности ФСИН. Я отказался и взамен потребовал от него принять у меня заявление о вымогательстве. Заявление принято не было, на меня оказывалось давление как со стороны администрации, так и со стороны осужденных. Уволив меня с работы в феврале 2016 года и угрожая административными и физическими мерами воздействия, подполковник Шеин убедил написать заявление о переводе (точнее — вынудил) в ФКУЛИУ-7 для лечения от алкоголизма (хотя я совсем не пью). Для справки: бывший начальник ФКУ ИК-3 Шеин Алексей Валерьевич в данное время находится под следствием за преступление, совершенное в колонии.
6 апреля 2016 года я был доставлен в ФКУ ЛИУ-7 УФСИН России по Тамбовской области, где окончил ПТУ-109 и получил профессию швеи второго разряда (вдобавок к моим нескольким высшим образованиям), был трудоустроен уборщиком, активно работал в клубе учреждения, провел шесть концертов как ведущий, исполнитель и режиссер. Получил отличную характеристику от преподавателей и мастеров ПТУ № 109 и ходатайство о моем поощрении за отличную учебу и работу. Учителя школы при колонии неоднократно обращались к администрации в ФКУ ЛИУ-7 о поощрении меня за отлично проведенные концерты и День знаний. В итоге 13 июля 2016 года я расписался в приказе за поощрение в виде досрочного снятия ранее наложенного взыскания. Концерты, оформление стендов в колонии, ремонт клуба своими силами и на свои средства, участие в конкурсе стихов, создание песни на конкурс «Калина красная» — за все это я был награжден поощрением по итогам третьего квартала, за которое расписался 25 октября 2016 года.
Неожиданно мне поступило предложение заплатить семьдесят тысяч рублей за получение положительной характеристики от колонии на суде по замене неотбытой части наказания. Отказываюсь, и как итог — в день комиссии по моему ходатайству, по итогам которой мои документы должны были быть отправлены в Кирсановский районный суд Тамбовской области, меня отправляют обратно в ФКУИК-3 как закончившего лечение от алкоголизма. В чем оно заключалось, я так и не понял, потому как за семь месяцев пребывания в лечебно-исправительном учреждении у меня один раз сняли кардиограмму (пришла разнарядка тем, кому за сорок лет, проверять кардиограмму), и, будучи в карантинном отделении, я заполнил психологическую анкету.
3 ноября 2016 года я возвращаюсь в ФКУ ИК-3, где мне снова объявляют, что на работу не возьмут, так как против этого выступает заместитель начальника колонии Бойко, а в клубе нет для меня работы, так как против моей кандидатуры резко возражает заместитель начальника Пузин. И снова я не трудоустроен, не могу выплачивать по иску, помогать своей семье.
11 января 2017 года на заседании в Рассказовском суде Тамбовской области по моему ходатайству о замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания выяснилось, что в моем личном деле отсутствуют какие-либо сведения о поощрениях, поэтому суд не может понять, исправился я или нет.