Промышленная зона тут была вдвое меньше, чем в ИК-3. Здесь тоже был швейный цех, примерно тех же размеров, что и на трешке, большое производство пластиковых окон с современным западным оборудованием, теплицы с овощами и большой ангар со слесарными мастерскими по ремонту автотехники, выполняющими заказы разной сложности — от шиномонтажа до стапельных работ и ремонта двигателей. Рабочих редких специальностей выискивали по разным зонам и переманивали на семерку под предлогом сладких коврижек и обещая досрочное освобождение. И правда, хорошие специалисты получали высокую зарплату и по протекции администрации проходили суды «на ура». К примеру, на швейке хороший закройщик или швея мог зарабатывать до двадцати пяти тысяч в месяц, на производстве окон средняя зарплата была около двадцати, а у механиков иногда доходила до пятидесяти. Поэтому такой симбиоз работающих зэков и администрации приносил выгоду обеим непримиримым по идее группам.
На работу выходило больше девяноста процентов контингента, причем некоторые цеха трудились в две смены: дневную и ночную. Внутри жилой части зоны оставались в основном завхозы с дневальными, работники, обслуживающие внутренние территории, и ученики школы, которых здесь было не так много. Возраст школьников варьировался от восемнадцати до пятидесяти пяти лет: несмотря на известный во всем мире высокий уровень российского образования, в деревнях еще встречались малограмотные люди с тремя-четырьмя классами за спиной, поэтому в колониях таких с удовольствием обучали и даже доводили до получения аттестата о среднем образовании.
Несмотря на всю красноту лагеря, на жесткость завхозов и активистов, избивающих провинившихся по любому поводу для острастки остальных, завышенные требования по режиму со стороны администрации, лютость дубаков, любящих за разные легкие провинности ставить на вахте у стенки враскоряку, или, как они называли, в позе паучка, и бить резиновыми дубинками по спине и заднице, большинство сидельцев даже не думали отсюда уезжать и, наоборот, заезжая на Тамбовский централ по второму-третьему разу за новые преступления, просили отправить их в ЛИУ-7.
Начальник лагеря — симпатичный невысокий молодой подполковник с очень добрым лицом и проницательным взглядом, Ашурков Алексей Юрьевич — хорошо знал и любил свою работу. Он был одинаково строг как к подчиненным, так и к контингенту. Исправительное учреждение находилось дальше всех остальных от Тамбова и управления ФСИН, и поэтому проверяющих с гостями было намного меньше, а их визиты — реже, чем в других колониях и поселках. С одной стороны, администрация пользовалась своим географическим положением и чересчур трепетно относилась к переписке зэков со свободой, стараясь вообще не выпускать письма, даже закрытые, а всю входящую корреспонденцию зачитывали до дыр в бумаге перед тем, как передать адресату. А с другой стороны, руководство колонии гордо держало знамя показательной колонии и в любой момент было готово продемонстрировать товар лицом, поэтому территория ежедневно чистилась до блеска, трава зеленела, а все ветки на елках были перпендикулярны. Именно Ашурков придумал и создал действующую в учреждении систему кнута и пряника — поощрения и подавления.
Бо́льшая часть контингента — люди серьезные, со строгого и особого режимов, некоторые здесь уже не в первый раз. Положительно характеризующие себя осужденные работали на промке или занимали административные должности, и с ними все было просто: за хороший труд — досрочно домой, за провинности — высылка в другую колонию. Но встречались и такие, которых называют непримиримыми или тупыми. Этих отправляли в девятый репрессивный отряд, где завхозом был самый здоровенный и накачанный активист зоны, который вместе с такими же дневальными устраивал адское пекло для соотрядников, заставляя их целый день выполнять сто шестую статью: драить полы, убирать мусор и культивировать землю. А тех, кто открывал рот, жалуясь на тяготы судьбы, или несогласных выполнять распоряжения показательно избивали в каптерке или сушке, а то и на улице, прямо под камерой. Били сильно и жестоко, не опасаясь ломать кости, оставлять синяки на видных местах и сотрясать головы. Жаловаться такому пострадавшему на вахту было бесполезно — после полученных травм от зэков его ставили паучком дубаки — и отрывались по-своему. После таких экзекуций большинство обычно ломалось, ну, а для самых стойких были штрафной изолятор и СУС. Поэтому с дисциплиной и порядком во вверенном Алексею Юрьевичу учреждении все было на высшем уровне: показательно и хорошо.
В карантине завхозом был наглый и невоспитанный парнишка лет двадцати пяти по прозвищу Собака — за склочный характер и постоянное выяснение отношений с окружающими. Правда, Собака «лаял» не на всех, а только на тех, кто не мог дать отпор или кинуть ответку. Гришу он попробовал прессануть в первый же день, но после того, как был прижат в туалете к стене, а его кадык оказался между сильными пальцами Тополева, потерял к нему интерес и даже наоборот стал набиваться в друзья-приятели.
Жизнь в карантинном отделении протекала размеренно и скучно. Каждое утро зарядка, каждый день сто шестая по очереди: уборка барака — так, чтобы выходило не чаще, чем раз в неделю каждому, и один раз — показательное выступление с выносом мусорного бачка на помойку в сопровождении дневального.
Григорий вместе со своим соэтапником из черного отряда был отправлен выносить мусор за несколько дней до распределения. За этим занятием активно наблюдал, стараясь быть незамеченным, завхоз первого отряда и одновременно главный козел зоны Миша Ушастый. Прозван так он был за большие оттопыренные уши на маленькой для его тела голове. Он был основным связующим звеном между зэками и руководством колонии — практически положенцем. И решал, кого и куда распределять, на какую работу выводить, кем и как кому жить в лагере. Еще до того, как Тополев приехал на семерку, Ушастому доложили, что едет очень мутный московский бизнесмен с тройки, с неуживчивым характером и сильно юридически подкованный с точки зрения жалоб и прав заключенных. Опера понимали, что ломать такого через девятый отряд может выйти боком, поэтому поручили Ушастому взять его на себя. Миша — дипломат по натуре и жадный от рождения — не мог упустить такой жирный кусок и присматривался к Григорию с момента его приезда. Эти «смотрины» во время выноса бачка должны были окончательно сориентировать Михаила в решении дальнейшей судьбы Тополева.
Гриша отнесся к унизительной с точки зрения черной колонии экзекуции с мусором весело и с присущим ему чувством юмора. Вынос специально проходил именно в то время, когда работяги выходили на построение перед работой и могли видеть весь процесс. Всю дорогу от барака до свалки Тополев громко шутил, обращая на себя внимание проходящих мимо, чем сильно выделился относительно предыдущих, которые всячески пытались спрятать лицо и остаться незамеченными. Этот поступок сильно понравился Ушастому, и он решился на последний разговор. Но перед этим, памятуя об информации из оперативной части ИК-3, что пассажир может быть засланным казачком из ФСБ, решил наслать на него местного оперка для точечной пробивки.
— Входите! — крикнул из-за закрытой двери кабинета завхоза карантина Пронькин — старший опер ЛИУ-7.
— Добрый день! — поздоровался Тополев и представился по полной форме: с ФИО, статьей и сроком.
— Заходите, Григорий Викторович, присаживайтесь! — пригласил Пронькин, внимательно изучая вошедшего. — Вы догадываетесь, по какому поводу я вас вызвал? — загадочно спросил опер.
— Без понятия, — спокойно и чересчур раскованно ответил Гриша. — Я даже не знаю, кто вы, чтобы строить догадки.
— Простите, не представился. Меня зовут Сергей Михайлович Пронькин. Я старший оперуполномоченный колонии.
— Понятно, — скучающе ответил Григорий. — Опять будете расспрашивать, фээсбэшник я или нет?
— А что, уже спрашивали? — заискивающе переспросил опер.
— И не раз! Придумал один идиот в Бутырке, теперь остальные… повторяют.
— Хорошо. А где вы учились, Григорий Викторович?
— Точно не в академии ФСБ! — дерзко ответил Гриша.
— Ну а все-таки? Нам это нужно знать, чтобы выбрать для вас рабочую специальность в нашем лагере.
— У меня два высших образования: техническое и финансовое. Могу быть программистом и финансистом. Вам какая из этих двух больше для промки подходит?
— Да по правде сказать, никакая. Вот если бы вы были агрономом или инженером, а лучше всего — приборостроителем, тогда другое дело.
— Тут вам со мной не повезло, — улыбнувшись, резюмировал Григорий.
— Да, тут не… В общем, нет… Хорошо, а за что же вас все-таки посадили, Григорий Викторович?
— Пытался у обнальщика долг компании вернуть.
— Ну и как?
— Почти успешно. Вот теперь сижу и с вами разговариваю.
— А что за история у вас случилась в ИК-3 с положенцем?
— Какая такая история? — переспросил Гриша, пытаясь пробить, что известно собеседнику.
— А что, разве не было никакой истории? — прикидываясь наивным дурачком, спросил Пронькин.