Только вот… В восточных сказках, если внимательно читать, у султана всегда есть гарем.
Я просто тогда не поняла, что я — первая, но не последняя.
Иногда мне снится, как бабушка Вера стоит на крыльце. В платке. В старом пальто. Смотрит вслед, не махая. Только губы дрожат. А глаза — нет. Глаза — камень.
— Ты думаешь, он тебя полюбил? — её голос был хриплым, будто весь табак, выкуренный за жизнь, остался у неё в голосовых связках. — Они на таких, как ты, женятся только по прихоти. Чтобы потом прижать, пристегнуть, и держать. До смерти.
— Он другой, бабушка. Он любит меня. Ты бы видела, как он заботится, как смотрит…
— Да ты же его не знаешь. Восточный он, чёрт его подери. У них женщины нашей национальности — как скот. Ты там станешь вещью.
— Он не такой, — упрямо повторила я. — Он сильный, да. Но он меня бережёт.
— А если завтра скажет тебе: носи платок, молчи, не смей перечить — ты согласишься?
Я молчала.
— У них кровь горячая, да. Но сердце — камень. Он привезёт тебя туда, и ты поймёшь. Только поздно будет, Марусь.
Она была единственная, кто звал меня по-домашнему. Марусей. У неё на кухне пахло хлебом, редькой, сиренью из старого шкафа. Она растила меня одна.
После той аварии… Когда мои родители обнялись крепко-крепко — и больше никогда не встали с асфальта.
— Я не отговариваю, — тихо сказала она тогда, утирая нос старым платком. — Но знай. Если уйдешь за него — не возвращайся. Я отказываюсь от тебя. Как от внучки. Не могу… Не хочу смотреть, как ты сгоришь. Лучше пусть я тебя похороню в сердце — при жизни.
Я заплакала.
Как в детстве, когда она не пускала меня на горку, а все дети катались. Только теперь — не из-за горки.
Из-за него. Из-за Кемаля. Из-за себя.
— Он хороший, бабушка… Ты просто не знаешь…
— Ты уйдешь из русской крови. Уйдешь в чужую веру, в чужой уклад. В чужую боль. Я прожила свою жизнь честно, Марусь. И тебе желала того же. Но ты выбрала по-другому.
Я обняла её. Сильно. В последний раз. А она — не обняла меня в ответ. Просто стояла, как статуя. Как будто внутри умерла.
Когда мы улетели в Бейханат, я дважды тянулась к телефону.
Но так и не набрала.
Потому что знала — она не возьмёт.
Потому что бабушка Вера — женщина старой крови. Для неё это предательство. Для меня — любовь.
Так я думала.
Теперь же я не знаю…
Где любовь, а где — капкан, позолоченный лентами восточной сказки.
И всё чаще думаю: может, бабушка была права. Может, надо было не любить. А остаться Марусей. На том крыльце. Где пахнет хлебом и правдой…
Глава 2
Я сидела в спальне на полу. На дорогом ковре, с заплаканным лицом и трещинами внутри, которые никто не видел.
Тихо. Так тихо, что я слышала, как стучит в висках моя кровь.