На постели лежал платок.
Цвета пыли и золота. Новый. Торжественный.
Его принесла Рана. Молча. Без взгляда. Без слов. Просто оставила. Ушла.
Это было посланием от него — выйти на завтрашнюю церемонию с улыбкой. Поздравить. Пожелать счастья. Как полагается первой жене.
Смех.
Он вырвался сам. Глухой, надломленный.
Вдруг мне стало так по-человечески страшно.
Не от Алии. Не от Анаит-ханум.
А от того, что я не чувствовала себя живой.
Я вдруг вспомнила бабушку.
Её руки — в венах и в муке. Её глаза — серые, как пасмурное небо в деревне.
Её слова, сказанные с окаменевшими губами:
"Если уйдёшь — не возвращайся. Кровь мешать нельзя. Ты себе судьбу сломаешь. А потом будешь кусать руки, да некому будет тебя вытащить."
Я тогда ответила:
"Ты не понимаешь, бабушка. Он меня любит."
Любит.
Да, конечно.
Любовь. Которая разрешает привести другую женщину в наш дом.
Дверь открылась.
Без стука. Без предупреждения.
Кемаль.
Высокий. Молчаливый. В черной рубашке и с тем самым взглядом — тяжелым, как цепь на шее. Он вошёл, будто я тут — часть мебели.
— Ты не надела платок, — голос ровный. Холодный. Как клинок по коже.
— А ты привел в наш дом женщину, хотя говорил, что такого не будет никогда, — ответила я, не поднимаясь с пола. — Мы квиты.
Он прошёл к окну. Медленно. Оглядел комнату. Меня.
— Я тебя предупредил.
— Когда? Когда ты целовал меня и шептал, что я одна? Или когда обещал, что будешь защищать?
— Я защищаю.
— Кого?
Он подошёл ближе. Присел на корточки напротив. Глаза на уровне моих.