Путевые зарисовки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У нее оказалось не очень молодое, простоватое, милое лицо и зеленые глаза, слишком живые, слишком легко вспыхивающие для ее возраста и простоватости. И хотя Деян, отказавшийся от своих подозрений, быстро гнал автобус вперед, мне подумалось, что мы гонимся за призраками. Эта женщина смекнула, что попасть в «путниковский» автобус можно лишь ценой трагической истории.

А женщина, совсем развеселившись, сообщала все новые и новые подробности о «пикапе», о водителе и седоках. У «пикапа», видите ли, был порван брезент над кабиной, парни одеты в толстые хлорвиниловые куртки и джинсы, водитель щеголял в замшевой куртке, вельветовых брюках и синем берете. «Такие приличные молодые люди, сроду не подумаешь, что они жулики!» — «Как же успели вы так хорошо их рассмотреть?» — удивился я. «А я вообще памятливая. Я вот и вас теперь на всю жизнь запомню».

За то короткое время, что мы были вместе, эта памятливая женщина успела рассказать нам много интересного. В нашей программе значилось посещение сельскохозяйственного кооператива, но, пользуясь своим правом менять программу, «Путник» — туристское агентство Югославии — посещение это отменил. Не стану лицемерить, группа не пришла в отчаяние, но один из наших товарищей, видный очеркист, действительно огорчился. И когда пострадавшая произнесла заветное слово, он взволновался, как такса при виде земляной норы.

Случайная наша попутчица охотно удовлетворила его любопытство. Вступление в такой кооператив является строго добровольным. Мало того, создать новый кооператив даже при наличии самого горячего желания — не такое уж простое дело. Государство обязано обеспечить кооператив машинами, техникой, кредитами и т. п., — понятно, оно не может проявлять опрометчивости.

— Урожайность зерновых, — говорила женщина, — у нас вдвое выше, чем у единоличников. Погода в нынешнем году была чуть получше прошлого, то был скверный, скверный год, а мы взяли пшеницы по тридцать три центнера с гектара, кукурузы — по сорок. А единоличники по соседству собрали пшеницы по четырнадцать, а кукурузы — меньше двадцати с гектара. Удивительного тут ничего нет. У нас удобрений приходится на гектар в десять раз больше, а вот пашни на трактор почти в десять раз меньше…

Женщина продолжала сравнивать социалистическое хозяйство с индивидуальным, а потом вдруг сказала легким, радостным голосом:

— Да вот и они, голубчики!

В мощном свете наших фар обочь дороги возник поддомкраченный «пикап» с порванным брезентом. Возле него возились парни в джинсах и куртках из искусственной кожи, водитель в замшевом пиджаке, вельветовых брюках и синем берете катил колесо. Мы увидели все эти сразу и дружно поднялись, расправляя затекшие члены, с тем добрым и бодрым чувством, каким награждает предвкушение драки за правое дело. Но Деян, закаменев крепкой загорелой шеей, и не думал тормозить, напротив, резко прибавил скорость. «Пикап» с трудившимися вокруг него жуликами промелькнул мимолетным видением и скрылся в волглой темноте.

— Деян, остановитесь!.. Вы с ума сошли, Деян!.. Деян не отозвался, он все сильнее нажимал на акселератор. Мы поняли: уговоры напрасны, Деян считал себя ответственным за нашу сохранность. Разочарованные вернулись мы на свои места.

А вскоре Деян остановил автобус близ поста автоинспекции. Молодой красивый милиционер прогревал мотор мотоцикла с коляской, обмениваясь шутками со своими коллегами. Деян спрыгнул на землю, женщина последовала за ним, прощально помахав нам рукой. Деян что-то сказал орудовцам, женщина села в коляску, один из милиционеров занял место за спиной мотоциклиста, и глушитель стрельнул синим дымком. Я подумал о парнях на дороге, так трудолюбиво меняющих колесо и, верно, со смехом поминающих доверчивую поселянку. Им все равно не уйти было от расплаты, слишком хороша память у этой сельской жительницы…

В первый же вечер по возвращении в Белград мы встретились с нашими друзьями — учеными. Они приехали сюда, чтобы прочесть несколько лекций в Белградском университете. Сегодня они уже отработали и, верные своему великолепному умению полно и насыщенно жить, успели побывать на выставке современного изобразительного искусства, а сейчас держали путь в кабачок, славящийся маленьким оркестром — цитра и скрипка, поющим метрдотелем и шашлыками. Мы присоединились к ним и вскоре очутились в сумеречном подвальчике, припахивающем перцем и разными острыми специями. Несколько электрических лампочек дарили немного желтого света небольшому, тесно заставленному столиками помещению. В углу, близ входной двери, стояла цитра, пожилой человек играл что-то грустное. Нас уже ждали и старые и новые друзья наших ученых, среди них — твистующая лингвистка, симпатичный итальянский профессор и экономист, с которым мы познакомились еще в пору первого нашего пребывания в Белграде. Квадратный, смуглый, туго-курчавый метрдотель, похожий на разжиревшего матадора, выждав, когда мы усядемся и закажем еду, запел под цитру красивым баритональным тенором. Он спел жалобную и мятежную народную песню, затем еще одну, похожую на подавленное рыдание, — оказалось, что он сам написал слова и музыку этой песни, когда был молод и надеялся стать певцом, артистом, но война поломала все его планы, поломала его голос сырыми окопными ночами, и он стал не артистом, а «работником общественного питания». «Я совсем не жалею об этом, — говорил он с оленьей болью в глазах. — Я пою посетителям ресторана, им нравится мой голос, они ходят сюда для того, чтобы послушать меня».

Метрдотель замолк, его сменил скрипач. Он заиграл в нашу честь. Мне не раз доводилось наблюдать в пивных Чехословакии, в маленьких кафе на Монмартре, кабачках под Будапештом, даже в приморском ресторане Касабланки: узнав, что в зале советские люди, музыканты — иногда целый оркестр, иногда один-единственный скрипач или аккордеонист — принимаются играть нечто такое, что, по их мнению, слезно близко русской душе, как мексиканцу — «Кукарача», англичанину — «Типперери». В девяти случаях из десяти это было: «Эй, ямщик, гони-ка к „Яру“», в десятом — «Очи черные».

Вот и сейчас скрипка заныла, задрожала в плаче и словно с сильным акцентом проговорила:

А затем и «Очи черные» были. Они прямо вылились из первой песни, а затем из них, после короткого замешательства, — казалось, икота овладела скрипкой и присоседившейся к ней цитрой, — возникли «Подмосковные вечера». Итальянский профессор заметил, что я, похоже, давно не бывал на Западе: за последние годы «Подмосковные вечера» сравнились в своей обязательности с летящим к «Яру» ямщиком.

Видимо, оттого, что я сидел рядом с экономистом, меня охватила тревога: вдруг да мне придется писать о Югославии, а я не знаю даже, сколько чугуна и стали приходится здесь на душу населения. Разве возможен очерк без «процентов», без киловаттчасов, без тысяч и миллионов тонн, без слов «удельный вес», «отраслевая структура».. Между тем нас не водили на фабрики, заводы и строительные площадки, и я не смогу написать о том, как, улыбаясь белозубой улыбкой, молодая работница Иованка говорила мне о росте производительности труда; как старый мастер, бывший партизан, подняв на лоб темные очки, тонко сопоставил нынешний уровень производства алюминия в болванках с довоенным; не смогу изобразить, как юный бригадир строителей, возводящих очередной «облакодер» в Новом Белграде, пряча лукавинку в глазах, будто невзначай обмолвился, что за 1958–1962 годы построено 400 тысяч квартир против 183 тысяч за предыдущие пять лет.

Судьба позаботилась обо мне, надоумив седоков «пикапа» похитить вещи крестьянки, едущей на свадьбу. Эта беда привела ее в наш автобус, а оттуда — в мой очерк. Быть может, и экономист, мрачновато потягивающий «Гром», послан мне во спасение? Я еще ближе придвинул к нему свой колченогий стул, напомнил о нашем знакомстве и попытался настроить на нужный мне лад.

— Знаете, кто наиболее преуспевает сейчас в Югославии? — сказал он после долгого сопротивления. — Инженеры, конструкторы, ученые в области техники и вообще точных наук. Вашему брату «гуманитарию» приходится хуже.

— Это почему же?

— Да потому, что главная наша забота — тяжелая индустрия. Мы строим заводы, фабрики, электростанции, создаем новые отрасли промышленности, модернизируем производство в самых различных промышленных областях. Инженер стал главным героем времени. У кого самый высокий оклад, машина, дача? У инженеров. Учителю или врачу, чтобы достичь уровня жизни инженера, надо лет на пять, на шесть ехать в провинцию.

— Почему же в провинцию?

— Там в несколько раз выше оклады. У меня есть знакомая семья, он — учитель математики, она — биологичка. Они пять лет провели в горах Македонии. Сейчас вернулись, построили коттедж по дороге к памятнику Неизвестному солдату, обставились, купили «фольксваген» и теперь живут припеваючи на свою столичную зарплату. Инженер может все это иметь, не покидая столицу…

— Очень любопытно, но меня интересуют цифры…

— Стоп!.. Я убежден, что в конечном счете социализм строится не для того, чтобы наваливать на бедные человеческие плечи тонны чугуна, железа, угля, стали, нефти, а для того, чтобы сделать людей счастливыми.

— Но ведь без тяжелой индустрии страна не может обрести независимость…

— Совершенно верно! И я повторяю: мы взяли прямой курс на индустриализацию. За исключением чугуна и стали, производство всех видов промышленной продукции у нас резко выросло. Мы достигли сейчас наивысшей производительности труда. Вы довольны? Но поймите мою мысль. На душу того негра, которого повесили в Колорадо-спрингс, приходилось рекордное количество стали и киловатт-часов, изнасилованная и задушенная в предместье Далласа негритянка по электролитической меди, искусственным удобрениям, алюминию, автомобилям, наваленным статистикой на ее загубленную душу, оставила позади всех женщин мира. Вот почему я против попыток выражать успехи социализма в тоннах, киловаттах и квадратных метрах. В нашей социалистической стране на душу населения не приходится ни одной десятой, ни одной тысячной, ни одной миллионной цензора и ни одной миллионной насилия, которое пыталось бы заставить человека верить, молиться или творить на чей-либо лад…

С нашими белградскими коллегами мы встретились в помещении Союза писателей Югославии. Под той же крышей находится писательский клуб. Вначале беседа не ладилась, даже непременные ракия, коньяк и крепкий кофе не могли рассеять доброжелательной натянутости. Скажу прямо, виноваты были гости, а не хозяева. Так уж повелось, что каждый советский человек, попадая за рубеж даже в качестве туриста, начинает чувствовать себя как бы полпредом Страны Советов, что приводит порой к утрате непосредственности. Мы знали, что в определенных кругах югославской творческой интеллигенции еще не изжита обида на события 1948 года, когда по скрепленной кровью дружбе двух братских народов был нанесен болезненный удар. Лишь после того, как секретарь Союза писателей Сербии Младек Оляча призвал присутствующих к откровенному и нелицеприятному обмену мнениями, слово взял один из наших поэтов. Держа рюмку за тонкую талию и состроив на траченном оспой лице тонкую «дизраэлевскую» улыбку, он рассказал восточную притчу, смысл которой сводился к следующему: мудрец утверждает — за друга надо выпить столько капель вина, сколько звезд в небе. «Так выпьем же за дружбу советских и югославских писателей». Смущенно улыбаясь, наши хозяева перелили в себя «дружеские капли». Потом заговорил Добрица Чосич, крупный прозаик, чьи творения известны у нас в переводе. Он сказал, что руководители наших стран создали благоприятную основу дли широкого культурного сотрудничества, для творческого обмена, но мы, деятели культуры, очень плохо используем эти возможности. Развивая ту же мысль, Оскар Давичо, талантливейший поэт и прозаик среднего поколения, сказал, что следует больше читать друг друга, знать друг друга и делать это знание достоянием наших народов. Мы ответили на это отменным тостом, из которого неопровержимо следовало, что нас не столкнешь с платформы безмятежной дружбы.

Молодой литератор Иованович, автор работы о Бабеле, спросил, почему в советской литературе заглохла традиция короткого рассказа. Почему мы «продолжаем» Чехова, а Чехонте не имеет у нас последователей, во всяком случае в большой литературе? С этим можно было, да и следовало поспорить, но слово взял один наш военно-морской писатель, «дипломат высокого ранга». «Ваша конечная цель — коммунизм, — сказал он югославам, — и наша цель — коммунизм. Ну что сто́ит перед этим мелкая проблемка короткого рассказа? При чем тут Чехонте?.. Выпьем за светлое будущее!..»

И все же встреча состоялась, и разговор состоялся, и дружба, которую так витиевато славил древний восточный мудрец, завязалась в этот день между советскими и югославскими писателями, да еще какая дружба! Спасение пришло в образе поэзии: и наши и югославские поэты стали читать стихи. И тогда оказалось, что тут собрались писатели, а не дипломаты, и что все же мы кое-что знаем друг о друге, читали друг друга и хотим читать больше, и что нам есть о чем поговорить и поспорить. Разговор то разбивался на отдельные очажки, то вновь становился общим; говорили о рифме и о безрифмовой французской и итальянской поэзии, о нашем замечательном прозаике Андрее Платонове, которого только начали узнавать в Югославии, о «Травницкой хронике» Иво Андрича, об антологии югославской поэзии, изданной Гослитиздатом, и об издании наших писателей в Югославии, о переводах и переводчиках, о книгах Виктора Шкловского «Гамбургский счет» и «Третья фабрика», об орнаментальной прозе Алексея Ремизова и о новых стихах Оскара Давичо, о недавней поездке группы югославских писателей в Советский Союз и о визите ныне покойного Максима Рыльского в Югославию, о новых примечательных явлениях в наших литературах, и о том, насколько литературы наших стран удовлетворяют запросам и чаяниям наших народов, и конечно же о тиражах — без этого не обходится ни один писательский разговор…

В последующие немногие дни мы уже не разлучались, и в ресторане гостиницы наш большой туристский стол с советскими и югославскими флажками почти пустовал. Мы завтракали, обедали и ужинали то с нашими друзьями у них дома, то в каких-нибудь примечательных местах. Так, в день нашего знакомства мы отправились в «Три шляпы». Это небольшое кафе на тихой горбатой улочке, расположенной совсем недалеко от центра, но принадлежащей Белграду начала века; над входной дверью прибита старая проржавевшая вывеска, на которой изображены три мужские шляпы. Святая святых кабачка — задняя комната, где в добрые старые времена собирались знаменитые артисты, писатели, художники. О них напоминают пожелтевшие фотографии на стенах. Кто-то сказал, что фотографии с автографами нередко шли взамен платы по счету. Если так, то здешний хозяин был куда тароватее владельца знаменитого Ауэрбахкеллера в Лейпциге, тот жестко требовал у молодого Гёте долговые расписки, не довольствуясь сувенирами, возведенными в ранг реликвий еще при жизни поэта.

В остальном комната ничем не замечательна, все ее узкое пространство занимает длинный стол, застеленный скатертью, которую, похоже, не меняли со времен тех великих трагиков, чьи выразительные, хотя и поблекшие лица глядят с желтушных фотографий. Тусклый свет одинокой лампочки растекается по винным пятнам, украшающим скатерть, по облезлым стенам и пыльному потолку. Но когда подают чудесные маленькие шашлычки, крошечные купаты и другие национальные блюда, напоминающие изделия нашей кавказской кухни в миниатюре, темно-красный, до черноты, «Гром», легчайшее оранжевое столовое вино, и наполняются бокалы, и в полуоткрытую дверь долетают из общего зала звуки скрипки, то понимаешь, что лучше «Трех шляп» нет места на земле. Теснота оборачивается уютом, доверием, сумрак и легкая пыльность — той таинственной средой, в которой сладко обитать призракам. Здесь, в тесной скученности, в зажатости — между стенами и упирающейся в живот крышкой стола, каждый разговор невольно становится общим, каждая острота вызывает дружный взрыв смеха, каждый тост подбрасывает все бокалы кверху.