Путевые зарисовки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В приморской части Югославии много строят: возводят гостиницы и мотели, благоустраивают пляжи и набережные, тянут шоссейные и железные дороги, перебрасывают мосты через реки, бегущие к Адриатике, чтобы напрямик связать побережье с центральными районами страны, Белградом и всей Европой.

Курортная полоса Далмации имеет особое значение в экономике Югославии. Страна прибегла к значительному иностранному займу, чтобы восстановить и благоустроить основные курортные места: Дубровник, Сплит, Задар и другие. Сейчас, когда число курортников достигло двух миллионов в год, заем планомерно погашается, а прибыль стимулирует тяжелую индустрию. На этом маленьком примере видно, что строить социализм можно разными способами. Манящее побережье Адриатического моря подсказало югославам именно этот, но дико было бы перенести опыт Югославии, скажем, в Монголию.

Благодаря предусмотрительности миниатюрной смуглолицей Жижи, нашего гида, мы все оказались при местах на корме пароходика и свысока глядели на группу западных немцев, неприкаянно слонявшихся по суденышку. Они толкали грудящихся у борта югославских крестьян с мешками, полными арбузов и дынь, наступали на ноги картинно разлегшимся прямо на палубе молодым парням, по виду строительным рабочим, мешали парочкам, забившимся в укромные места за спасательными лодками, за грудами брезента на носу. Они бессильны были помешать лишь костлявому загорелому парню, обнимавшему на верхней палубе свою столь же пропеченную солнцем подругу. Эти двое не замечали ничего вокруг: ни назойливых немецких туристов, ни гигантского дельфина, высоко выметывающего из воды свое литое темное тело, черно вспыхивающее на солнце, ни преследующих пароход необыкновенно крупных чаек, ни рыбьих стай, кишащих в тени пароходика на воде; пассажиры кормили рыб, кроша за борт хлебцы, а чайки кормились этой кормленой рыбой.

Но двое на верхней палубе ничего этого не видели. Они находили такую безмерную радость друг в друге, в руках, ногах, плечах, дыхании, запахе загорелой кожи, пушисто-светлых, будто седоватых, волосах друг друга, что это явно выходило за грань обыденной морали, и пассажиры, вначале с насмешливым неудовольствием и осуждением следившие за ними, кончили тем, что создали им условия как бы незримости, благостной изолированности от окружающего. И когда один из немецких туристов, наконец-то отыскавший себе место, запоздало обнаружил эту пару и с радостным ржанием выхватил фотоаппарат, на объектив легла большая рука югославского крестьянина: «Не надо… они молоды… они прекрасны…»

Но вот мы подошли к Сплиту, и пара наконец расплелась. У него за спиной оказалась гитара в замшевом чехле на «молнии», в руках со вздувшимися жилами две тяжелые сумки; тонкие и сильные плечи девушки остро выпятились вперед, сопротивляясь тяжести туго набитого рюкзака. Я так долго топтался рядом с ними у забитых сходней, что мы познакомились.

Они оказались студентами, пробирающимися в Италию на оставшиеся дни каникул. У них почти не было денег, и они ехали по-студенчески — на перекладных. Я спросил, на что же они собираются жить в Италии? Им, как и положено, обменяли деньги по двадцать долларов на каждого, кроме того, у него есть гитара, он чудно играет и поет народные песни. Ну, в Италии вряд ли кого удивишь пением!.. «Почему? — скромно возразил юноша. — Поет же болгарин Гяуров в Ла-Скала». — «На худой конец, — добавила девушка, — можно подработать на сборе винограда. Югославские студенты еще никогда не пропадали в Италии». — «В конце концов, — заключил студент-гитарист, — если и подведет немного животы, лоджии Рафаэля стоят того…»

Вот и Сплит, шумный портовый и курортный город; в приглубой гавани — пассажирские, грузо-пассажирские и грузовые пароходы под флагами разных стран, два английских эсминца из средиземноморских сил НАТО, не счесть катеров, моторных и парусных лодок. Припортовая часть запружена автомобилями: такси всевозможных марок, пестрядь частных машин, преобладают популярные в Европе «фольксвагены», но много и «фордов», «ситроенов», «фиатов», «Пежо», изредка встречаются наши «Волги» и «Москвичи», чуть чаще «Варшавы» — в девичестве «Победы». К отелю мы идем мимо Диоклетианова дворца, вернее, мимо того, во что превратился древнеримский ансамбль в позднейшие деляческие века: меж благородных светлотелых колонн въютились бесчисленные магазины, лавчонки, агентства, учреждения.

Диоклетиан, родом далматинец, был одним из мудрейших среди римских императоров. Не желая делить участи своих многочисленных предшественников, погибавших, как правило, насильственной смертью от тех же мечей, что возводили их на императорский трон, он, достигнув шестидесяти лет, построил этот дворец и сложил с себя бремя власти. То была первая императорская отставка в древнем Риме.

Но Диоклетиану не суждено было, изжив долгий век, тихо угаснуть под сводами своего дворца. Жена и дочь бывшего императора, принявшие христианство, были захвачены на пути из Греции язычниками и зверски умерщвлены. Диоклетиан наложил на себя руки…

Вот и отель. Плавное, быстрое движение лифта, и мы в номере. Напротив наших окон на плоской крыше трехэтажного дома две женщины в белых фартуках развешивают для просушки простыни и наволочки. Ветер вздувает парусом тяжелые от влаги куски снежно-белого полотна, и кажется, что женщины заняты не хозяйственным делом, а украшают город к грядущему празднику девственности и чистоты.

Каждый город открывается по-своему. Сплит захотел раскрыться вот так: белыми снежными флагами, уходящими вдаль, в перспективу длинной-предлинной плоскости крыши. И это словно определило все последующие, сильные и чистые, впечатления от города с музеем Мештровича, с поющими юношами возле древнего колизея, с аквариумом, где колышутся шелковые мантии скатов, морские окуни прижимают сосущие рты к стеклу, крабы сплетают страшное сухотье ног, струится красное золото вуалехвосток и жестко сверкает полосатое серебро полумесяцев.

В Сплите мы ходили в кино. В ультрасовременном зале красивых и строгих очертаний, с отличной акустикой и великолепным экраном, с мягко застеленным полом, щедро закиданным окурками, палочками эскимо и конфетными бумажками, мы смотрели великолепного Габена в посредственном детективе талантливого Беккера, а потом ужинали на открытой террасе ресторана, глядевшей на терракотовую площадь, истинно венецианскую для тех, кто, подобно мне, не бывал в Венеции…

Из Сплита туристский маршрут привел нас в пустынный Задар, где высокая набережная с ржавыми лесенками, не достигающими воды, делает купание неудобным и даже опасным, где юноша, превращающий морских ежей в пепельницы, полюбил нашу поэтессу и где морячок, у которого мы осведомились, как пройти в центр, бросил мотоцикл, девушку и с добрый час водил нас по небогатому достопримечательностями городку, а в ответ на смущенную нашу благодарность произнес тепло и серьезно: «Я же был в Одессе!»

Задар лишь на пути к тому, чтобы стать комфортабельным курортом вроде Дубровника или Сплита. Пожелаем ему в этом успеха.

Он был до печали малолюден днем в районе набережной, где находился наш отель, но к вечеру, когда зажглись фонари, летнее кафе при отеле вдруг ожило, наполнилось людьми и музыкой, на удивление громкой музыкой, которую производили всего четыре человека: ударник, скрипач, трубач и контрабасист, порой становившийся певцом. И пел он почти всегда одну и ту же знакомую нам песню, по-русски звучащую так:

Я не мог понять, почему певец так однообразен, а потом приметил, что заклятье это начинает звучать всякий раз после визита в оркестр бледно-смуглой, красноволосой женщины, сидевшей неподалеку от меня с седым, темно- и усталоглазым человеком. Она подходила к контрабасисту, что-то совала ему в руку, и в нем просыпался певец. Мои соседки по столику, девушки с ракетками для бадминтона, остро смеялись, ведая какую-то тайну.

— Эта женщина наставляет своего мужа верности? — спросил я их.

— Нет, она наставляет ему рога, — жестко отозвались мне. — А это — для усыпления бдительности.

С тягостным недоумением поглядел я на пожилого рогоносца. Когда страну знаешь так мало и так бегло, как мы знали Югославию, когда пребываешь в непрестанной очарованности ею, трудно поверить, что в ней есть неверные жены и обманутые мужья, что за окнами, быстро мелькающими мимо автобуса, тоже хватает горя и слез.

И еще долго после того, как лифтер-лилипут в жемчужной униформе и генеральски окантованных брючках развез нас по номерам, над морем, приютившим свет двух-трех крупных звезд, над бледно озаренной дневным светом набережной, над печально замирающей жизнью городка звучало:

Мы уезжали из Задара на первом рассвете. В пустынном белесом море — несколько темных рыбачьих лодок, вдалеке парус поймал луч невидимого солнца и стал словно пламя, горы по ту сторону бухты окутаны мягкой синевой, на неподвижных крыльях висит чайка и вдруг быстро садится на воду, вытягивает шею и становится под стать дикой утке… Снова дорога, и море то исчезает за отрогами гор, то вновь возникает своей от раза к разу все менее материальной мерцающей синевой, затем оно вливается в единую стихию с небом, и это все — мы разлучились с морем.

Полюбовавшись необыкновенно красивым железнодорожным мостом, свидетельствующим, что и в технических сооружениях можно достичь внутреннего совершенства, если не пытаться эксгумировать отмершие каноны красоты, а творить новую красоту из материала, идей и духа современности, мы начали подъем на очередной и уже последний перевал. Эта дорога походила на дорогу от Мостара к Дубровнику, лишь не было внизу каменистого ложа реки, но столь же узко шоссе, столь же круты его витки по голизне горного склона, так же мелькают на дне каменных провалов зеленые квадратики кукурузных полей, огородов, обнесенные кусками породы. Землю для этих скромных пашен привозят на осликах в больших плетеных корзинах…

Очень часто попадались нам стрелы, указывающие на Загреб, на Сараево, на Карловац и особенно часто на Риеку. И было до неведомой Риеки то больше, то меньше, и почему-то это стало волновать, а потом оказалось, что Риека, а не Сплит, — крупнейший порт Югославии, и мало-помалу мной овладела смертная тоска по Риеке, где мне уж не доведется побывать…

К Плитвицким озерам мы подъезжали при вспышках молний и глухих раскатах грома. Стало привычным, что на каждом новом месте мы хоть и не сеем ветер, — пожинаем бурю.

И вот он, Плитвицкий заповедник: водопады, гроты, озера, сливающиеся через горловины и образующие гигантское зеркало, в котором резко и четко отражаются крутые, поросшие сосняком берега, отражаются солнце, и молнии, и сизые тучи с блистающим обводьем; там же, где озеру нечего отражать, кроме пустого неба, вода источает свой собственный, из глубины идущий изумрудный свет.

Прекрасны и чуть изнурительны в своей неумолчности окружающие озеро водопады. Если долго смотреть на их сплетающиеся и расплетающиеся струи, то исчезает ощущение воды, — то ли это пряжа, то ли кипящая лава, то ли воздух, взбитый словно сливки. Не следует долго глядеть на водопады, это расслабляет, в вечном и непрестанном движении их нет стремления к чему-то, нет хоть малого сдвига, хоть ничтожной перемены, указующей на какую-то цель. Хорошо, если при водопаде притулилась турбина, мельничное колесо или хотя бы вертел…

Пологая каменная лестница в сотню ступеней ведет от озер к отелю, прекрасному по архитектуре, предельно простому, легкому, ясному и разумному в каждом звене, к тому же отлично вписанному в пейзаж. Весь комплекс отеля — две гостиницы, ресторан, летнее кафе, служебные постройки — создал молодой югославский архитектор. Глядишь — и зависть берет, до того все здесь красиво, экономно, исполнено истинного уважения к человеку. Доброта и ум строителей отеля сказались и в общей его планировке, и в самой последней мелочи: выключателе, штепсельной розетке…

И тут — в который раз — приходит на ум: повезло же Югославии, что она не знала тортово-кондитерского периода в архитектуре, что миновал страну жирный, помпезный, колонно-портиково-виньеточный, мраморно-позлащенный, насмерть разящий стиль, что от старого добротного домостроительства тут сразу перешли к легкому, необремененному современному стилю, в котором красота рождается из обилия света, воздуха, а эстетический критерий — удобство.

Коль уж зашла речь о строительстве, надо сказать, что в Югославии вообще очень много и очень умело строят. Так, создается Новый Белград на берегах Савы и Дуная в направлении Бежанийской косы. Уже сданы в эксплуатацию сотни превосходных многоквартирных домов с подземными гаражами, магазинами, предприятиями бытового обслуживания. К образцам современной архитектуры принадлежит и величественное здание Союзного исполнительного веча в Новом Белграде, и уже ясные контурами двадцать шесть этажей «облакодера», где разместится Центральный Комитет Союза коммунистов Югославии, высотные дома на бульваре Революции, новый аэропорт «Белград» с дверями, распахивающимися при вашем приближении, с высокой крышей, напоминающей крылья сверхгигантского самолета.

Большое строительство идет в Сараеве и в Сплите и в тех маленьких городах, что как грибы вырастают возле залежей природного сырья, то на месте скромных селений, а то и прямо на целине. В Югославии не принято строить сперва завод, а потом жилье для рабочих, нет, строительство дома для станков и домов для людей идет одновременно.