Путевые зарисовки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У прохожих мы узнали, что это памятник епископу Нинскому, отстоявшему перед Ватиканом исконное право хорватского духовенства самому назначать высших священнослужителей. Ватикан пытался уничтожить этот демократический институт, чтобы сильнее подчинить своему влиянию Хорватию, но епископ Нинский пригрозил отложением от римского капитула и выиграл бой.

На другой день мы видели этот памятник при свете солнца, он производил такое же мощное впечатление, но был словно рассекречен, не осталось в нем той первой грозной ночной таинственности, когда мятежный прелат казался скорее Люцифером в сутане, нежели служителем церкви.

На краю Сплита, в окружении пальм, кипарисов, пиний, каштанов, стоит музей Мештровича. Посреди парка, отбрасывая на зеленый газон синюю четкую тень, ликующе вздымает руки к небу обнаженная женщина; напротив другая женщина, как-то сладостно удлиненная, в прозрачной тунике, играет на лютне, — Мештрович дивно передавал прозрачность, воздушность, невесомость в любом, самом грубом материале: бронзе, мраморе. Справа, в глубине парка, — ослепленный Одиссеем циклоп Полифем. Его выколотый глаз темной дырой зияет во лбу, страдание и гнев исказили его вдвойне слепое лицо и он вздымает обломок утеса, чтобы швырнуть вослед беглецам. Ослепленный, беспомощный, страшнолицый, он все равно притягателен своим горестно-могучим телом, сохранившим столько силы, столько жизненного огня. Это характерно для Мештровича: находить и на последней грани страдания побеждающую красоту. Что может быть ужаснее его Иова в миг самых жестоких, последних испытаний, и все же есть и в нем искупающая несломленность.

Мештрович неутомимо славит красоту и совершенство человеческого тела, равно и дивно приспособленного для выражения радостного экстаза и глубочайшей муки. Он открывает эту красоту и в страждущем Иове, и в разгневанном Полифеме, и в поджаром — мышцы и жилы — индейце на коне, и в скорбящей богоматери, и во многих образах женской юности, девичьей неги, зрелого материнства, и даже в истаявшей плоти Христа перед положением во гроб.

Но это не языческий гимн телу. Огромная духовность пронизывает все, даже самые «языческие» работы Мештровича. Человеческое тело для Мештровича не самоцель, а материал для выражения высокой мысли: сила человека перед страданием, величие самопожертвования, очищающая любовь, красота каждого возраста человека, неистребимость жизни, торжествующая женственность.

Мне думается, Мештрович несколько слабее в портретной скульптуре, хотя есть у него и тут замечательные удачи: автопортрет, портрет Льва Толстого и некоторые другие. Когда же Мештрович пытался воплотить в мраморе и бронзе лица современников, не таящие в себе некой высшей идеи, искусство его сникало, он передавал лишь простую схожесть. По счастью, подобных работ совсем немного. Интересны рисунки Мештровича, но и в них остается он скульптором — художником, мыслящим объемами.

Пейзаж Югославии не имеет певца, подобного Мештровичу. А между тем Югославия необыкновенно живописная страна. Красивы невысокие, поросшие буком и соснами горы между Белградом и Сараевом, еще красивее перевал от Мостара на Дубровник. Суровы каменистые склоны гор, почти не тронутые растительностью; далеко внизу, по дну ущелья, то исчезая в песке, то пенисто вырываясь наружу, стремит свои воды река…

Пустынная, узкая дорога, лепящаяся к склону горы, вдруг расширяется за поворотом и подводит нас к маленькому ресторанчику, похожему на грузинский духан.

По сторонам ресторанчика с отвесных гор низвергаются водопады. Под железным навесом на огромных вертелах жарятся две цельные бараньи туши. На каждом вертеле сделана насадка в виде колеса с лопастями. Водопад ударяет в лопасти, приводит в движение колесо, и вертел медленно вращается над угольями очага. Но на этом не кончается добрая работа водопада. Он омывает и охлаждает арбузы, уложенные в ложбинке ниже очага, а затем, прошмыгнув по трубе под настилом шоссе, вновь вырывается наружу возле уборной и, пройдя под ней, уносит с собой в реку нечистоты. Утилитарность несколько чрезмерная.

Дубровник красивейший из приморских городов Югославии. Речь, разумеется, идет о старом городе, расположенном за крепостной стеной. Его улицы, улочки и площади сложены из белых плит, большинство его переулков — лестницы. Он такой каменный, что на улицах не встретишь ни дерева, ни куста.

Правда, в иных дворах пробилась из щелей в камне зеленая жизнь. Зато стены многих домов сплошь увиты плющом и другими вьющимися растениями. А на одной узенькой улочке, идущей параллельно главной, из глиняной кадки вот уже сто пятьдесят лет растет, приникнув к стене дома, большое дерево с толстым, в кулак, стволом. Это биологическое чудо: дерево растет без почвы, оно словно строит себя из солнца и воды.

На площади перед кафедральным собором, где в алтаре находится подлинник Тициана, расхаживают с перевальцем, хрустят крыльями, доверчиво садятся на плечи, головы, руки прохожим домашние голуби: сизари, турманы, палевые монахи.

Город построен итальянскими архитекторами в духе позднего барокко. В Дубровнике каждый год происходит театральный фестиваль: на городских стенах, на фоне старинных зданий, разыгрываются пьесы Шекспира и других гигантов Возрождения. За несколько дней до нашего приезда была в последний раз сыграна печальнейшая на свете повесть о любовниках из Вероны. Вообще все самое интересное произошло до нашего приезда, чуть ли не в самый канун. В порт зашла яхта Жаклин Кеннеди, и вдова президента посетила аптеку в старинном здании бывшего францисканского монастыря; всего лишь за день до нас вдыхала она древние запахи этой аптеки, сохранившиеся будто с времен Парацельса.

Арчибальд Кронин с женой, видимо не предупрежденный о нашем прибытии, разминулся с нами буквально на день; куда-то выехал и не успел вернуться к нашему прибытию отдыхающий здесь французский писатель Артюр Адамов; престарелый Иво Андрич, совершив вылазку на берег лазурной Адриатики, вернулся на свою виллу, когда наш автобус въезжал в Дубровник. Словом, всем им крепко не повезло.

Зато не разминулся с нами столь редкий в эту пору дождь. Он зарядил в ту самую минуту, когда мы сошли с автобуса у дверей отеля. Дождь лил и весь следующий день, не слишком сильный и не очень холодный, и мы купались в море под дождем и бродили под дождем по старому городу, под дождем кормили голубей и пили кофе на веранде кафе против собора.

Не мы одни оказались такими бесстрашными, по белым улицам Дубровника, по его переулкам-лестницам слонялись толпы людей. Они также пили кофе с дождем на веранде кафе, ели сладолед из вафельных конусов, кормили голубей, купив хлебцы в соседней булочной, приобретали ковры и плетеные туфли на маленьком рынке, подымались по лестнице на площадь Испании — миниатюрную копию римской площади Испании, карабкались на крепостную стену и спускались по крутым ступеням вниз, проскальзывая под развешанным поперек переулков для просушки — в дождь — разноцветным бельем.

Любопытно выглядела эта толпа. Вот уж поистине каждый был одет во что горазд. Проходит стройная молодая дама вся в черной коже: кожаная юбка, кожаный короткий, в талию, жакет, кожаная шляпка, туфли и сумка той же черной кожи, а навстречу ей движется пожилая супружеская чета, на экипировку которой ушло минимальное количество замши и ситца, на них — шорты и какие-то куцые цветастые распашонки с короткими рукавами. Пожалуй, чаще всего мужчины щеголяют в шортах и трусах, женщины — в шортах или коротеньких брючках в обтяжку; обувью служит обычно подметка из пенопласта с двумя перекрещивающимися ремешками, у нас такие туфли используются лишь в качестве банных или пляжных.

Эта свобода в одежде служит одной из приманок Дубровника. Здесь не нужно держать фасон, предельная непосредственность и свобода. Вместе с тем попадаются и франты в модных замшевых пиджаках, в лавсановых костюмах, крахмальных рубашках и при бабочке. И это не возбраняется, но люди, едущие в Дубровник, в большинстве своем хотят отдохнуть от тонности модных средиземноморских курортов. Сами же югославы не только в приморской полосе, но и повсеместно, даже в столице, относятся к одежде с широкой терпимостью, они, подобно Мештровичу, считают человеческое тело достаточно благородным, чтобы не стыдиться его как чего-то грешного — в разумных, конечно, пределах. При этом они убеждены, что человек должен смело существовать в том образе, в каком его сотворила природа, и не стесняться того, что он сложен хуже Жана Маре или Джины Лоллобриджиды, а ноги у него не так стройны, как у Фреда Астора или Софи Лорен. Можно сказать, что они с достоинством несут данное им тело, и это вызывает уважение и в эстетическом смысле также ничуть не коробит.

Мне вспоминаются в этой связи два случая. Я ехал на машине в Крым. Где-то за Ново-Московском, в пустынной степи, меня нагнал орудовец на мотоцикле. По его запорошенному лицу пот стекал пыльными жемчужинами, латной твердости мундир охватывал грудь, целлулоидный подворотничок натер кровавую полосу на шее, — казалось, он сорвался с виселицы. Задыхаясь от жары, мотоциклист прохрипел:

— Наденьте рубашку, не то права отберу!..

Я сидел за рулем в одних брюках. Чью стыдливость я оскорбил: моего ли дремлющего рядом приятеля, сусликов, посвистывающих возле своих норок, или этого запаренного блюстителя порядка?

Другой раз на окраине приморского города Алушты к волейбольной площадке подошел молодой человек, отрекомендовался работником горкома комсомола и потребовал от одной из играющих, чтобы она прикрыла плечи и спину косынкой. Она, видите ли, осмелилась играть в волейбол в сарафане. У нас еще много ханжества, много ложных табу, много показной лицемерной стыдливости.

Из Дубровника мы ездили на близлежащие острова. На одном из них собраны все представители зеленого мира Средиземноморья — пинии и лиственницы, пальмы и каштаны, дубы и буки, липы и ели, олеандры и кипарисы, агавы и те кустарниковые, названия которых я не упомнил. У подножий деревьев остролист ярко алеет круглыми ягодами, растущими прямо на листьях.

Свидание с островом было скомкано крупными, сильными ливнями, то и дело набегавшими со стороны Италии. Прекрасные и многообразные деревья, населяющие этот остров, мы оценивали в основном по надежности предоставляемого ими укрытия от дождя.

Под дождем возвращались мы в Дубровник на стареньком катерке без каюты или хотя бы навеса, нас охлестывал дождь и теплые брызги морских волн. На мокрых крепостных стенах Дубровника стояли люди в целлофановых плащах, с мокрой набережной рыболовы разных возрастов ловили зубатку и каких-то небольших бледно-серебристых в проголубь рыбок, напоминающих сардины. Полная женщина, тяжело склонившись над корзиной с рыбой и поводя в ней рукой, бранчливо торговалась с юным рыболовом в кожаной кепчонке. Дождь барабанил по ее широкой спине, стекал по короткой юбке на крепко расставленные толстые ноги. В ее напряженной, выразительной позе была такая литая, терпеливая мощь, что казалось, она вот-вот обронзовеет в одну из скульптур Мештровича.

А улицы старого Дубровника были по-прежнему многолюдны. Валом валила толпа в кино мимо повисшей на трапеции неестественно розовой Лоллобриджиды, а навстречу нам во всю ширину улицы шли наши земляки, славные люди, ученые-кибернетики, прибывшие в Дубровник на международный симпозиум. У каждого из них на лацкане пиджака прикреплена бирка с фамилией — это для того, чтобы ученые разных стран могли найти в многолюдстве кулуаров нужного им коллегу и обсудить глаз на глаз интересующие обоих проблемы. С ними шел и Петар К., югослав, работающий в Советском Союзе над диссертацией под руководством нашего ученого, также присутствующего на симпозиуме по автоматике.

Петар — чичероне этой группы, человек редкой душевной привлекательности, легкости и доброты. Он озабочен лишь тем, чтобы каждая минута его русских друзей, свободная от науки, была насыщена радостью, развлечениями. В группе наших ученых был миловидный юноша, похожий на спортсмена из кинофильма; он и впрямь уделяет спорту время, но вообще-то он доктор технических наук, профессор; впрочем, впечатление самого молодого производил старший из них, завкафедрой, ученый с мировым именем, поистине неутомимый «твистер», хотя друзья считают, что он танцует не столько твист, сколько белорусский народный танец. Все эти ученые — лихие парни, они заседают по восемь-девять часов, выступают с докладами, ведут кулуарные беседы, почти ежедневно присутствуют на банкетах, купаются уже в темноте, а затем до рассвета отплясывают в «Катакомбах» — так называется популярный кабачок в старом Дубровнике, находящийся и впрямь в катакомбах. Сейчас наши ученые мужи предложили своим коллегам, дабы не терялось даром золотое время, вести обмен научной информацией в море, во время горных вылазок и между танцами. На призыв уже откликнулись двое югославов и один итальянский профессор.

В числе нескольких наших туристов я оказался вовлеченным в «научные» бдения. До глубокой ночи терли мы подошвами плиты катакомб. Наша главная и неутомимая партнерша — белградская девушка, приятельница Петара. Танцует она мастерски: танго, рок, мамбу, твист и тот отдающий белорусским «Юрочкой» танец, который наш старейшина считает твистом. Милый рот с неровными зубами радостно улыбается, гибкое, послушное тело точно и грациозно то вьется, то бьется, то струится в такт музыке; каблуки мешают девушке, и она скидывает туфельки одну за другой, не прекращая танца. Итальянский «профессоре» ловит их опытным движением бейсболиста. Кто эта молоденькая белградка? Ресторанная девочка, профессиональная твистерка, стиляга? Да ничего подобного! Студентка двух факультетов Белградского университета — философского и филологического, проводящая в Дубровнике последние дни каникул. Как филолог она славистка, но при этом великолепно владеет английским, неплохо французским и итальянским.

Мы выходим из «Катакомб» глубокой ночью, к рассвету добираемся до гостиницы и, покорные приказу нашего старейшины, лезем в теплое море и дружно плывем по тяжелой, соленейшей воде за пляжную границу, пренебрегая призывом опасаться «морских псов».

На другой день мы уезжаем из Дубровника маленьким пароходиком, так густо набитым туристами, что буквально яблоку негде упасть. Звучит русская, немецкая, сербская, шведская, итальянская речь. Когда мы отчаливали, раздались мощные взрывы, Дубровник будто салютовал нам орудийными залпами. Это рвали породу в горах, где строилось новое шоссе.